Культтриггер: День Победы должен быть в истории
8 May 2017, 12:00

Культтриггер: День Победы должен быть в истории

Культтриггер продолжает серию материалов к празднику 9 мая

О характерных чертах военной хроники, о том, как снимали русские и немцы, о присваивании чужой победы и настоящей войне. Специально для Культтриггера с известным режиссером-документалистом Виталием Манским поговорила Евгения Шерменева.

Раскладывание трупов: военная хроника зависит от внутреннего состояния оператора

Виталий Манский: В военной хронике такая эстетика, что каждый кадр должен был быть плакатом «Родина-мать зовет!», задачи ставились — вызывать определенные чувства у зрителей.

Кроме того, что достаточно большой объем так называемой военной хроники — это реконструкция, и здесь вступает в силу некое внутреннее состояние автора, который это снимает, и понимание, как это должно выглядеть. Поэтому во многих воспоминаниях указано, что операторы возили с собой замерзшие трупы, которые картинно раскладывали и так далее. Это были абсолютно точно ориентированные плакатные, идеологизированные съемки. И когда закончилась война, их идеологизированность, накал, обостренность и некое запредельное, искусственное педалирование стали настолько одиозными относительно мирной жизни, тем более появилась советская часть Германии, потом ГДР, и, как следствие, тема, что немец — не всегда плохой, что таким образом просто стало невозможно использовать хронику, и она ушла в архивы.

А другое видение, восприятие документальных съемок войны вернулось в оттепель — с Михаилом Роммом. И оттепель, и время раннего Брежнева, знаменитая картина Саввы Кулиша «Последние письма», потом достаточно любопытная работа 70-х годов, когда специально были приглашены сурдопереводчики и расшифровали тексты беззвучных документальных съемок войны, и война «заговорила». Так пошел вал переосмысления войны.

Но главный образ, смысл как победы, так и войны, взяло на себя игровое кино.

В чем ключевое отличие игрового кино, которое сейчас снимает «Мединский Продакшн», от того, которое снималось в советские годы? В советские годы через военную тематику можно было вторгаться в вопросы осознания смысла жизни, базовые, философские вопросы, гуманистические. «Проверка на дорогах» Германа: пленные, плывущие под мостом — это не вопрос войны, это вопрос глобального выбора, права и так далее. А сейчас это: «Ура, вперед!», «За Родину, за Сталина!»... 28 панфиловцев, 308 панфиловцев...

Документальное кино всегда стояло в стороне. И даже это кино, «Обыкновенный фашизм», оно ведь тоже использовало войну как некий инструмент контраста, а не погружения.

Евгения Шерменева: Существуют ли какие-то документальные съемки войны, которые были не ангажированы?

— Я как раз их искал. Делал картину «Срезки очередной войны», где была задача найти войну, не вошедшую в официальность. Создать образ, жизнь войны, смонтировать ее без линии фронта, встроить всех мужчин в единый бессмысленный поток движения — из никуда в никуда. Для этого мне нужна была война не пропагандистская, а «живая», бытовая, с какими-то курьезами, открытыми взглядами. И я такую практически не нашел.

И что любопытно, я там увидел, в архивах, сравнивая нацистскую хронику с советской, что в советской хронике культивировалась смерть, потому что смерть была фактором, катализатором противостояния, а в нацистской хронике, так как они не защищали родину, а наступали, там полностью изымалась смерть. А у нас бесконечные похороны, жертвы, рыдающие матери...

Смерть действительно акцентировалась, она была интересней жизни для советского документалиста. Хотя это другое поколение, но это же мои коллеги, я по материалу понимаю, как они его выстраивают: они делают это через смерть, через разрушение, жертвы, через горе и страдание, это главное в их видении. У немцев, наоборот, благополучие: они сняли больше сцен некой идиллической войны, прекрасный быт, румяные, розовощекие девушки Украины, которые тебе и улыбаются, и молочко приносят, и танцуют, а молодые пацаны моются, бреются — вот такая она, война.

Жизнь на самом деле у всех была одинаковой — и те, и другие кормили в окопах вшей. Задачи разные. Поэтому советская хроника после войны не была востребована, и действительно, стала возвращаться как тема, как и день Победы, с оттепелью, и потом — с Брежневым. Короткий фильм Лисаковича "Катюша« — тактильный, через судьбу, история девушки-регулировщицы у Бранденбургских ворот.

Возвращение войны поначалу было очень мягким, осторожным.

Ужасы войны потихонечку стали возвращаться с картиной «Неизвестная война», большим 20-серийным проектом с Бертом Ланкастером и Василием Лановым — в русской версии.

Ведь когда во время войны Довженко снял картину «Битва за нашу Советскую Украину», его тогда же, еще во время войны, обвинили в том, что режиссер слишком драматизирует наши потери.

Как сейчас с этим работать? Прежде всего нужно понимать, что объем военной хроники, при том, что тысячи операторов снимали, ограничен и так или иначе замылен, то есть, одно и то же повторяется.

Фильмы о ветеранах, которые я смотрю пачками — сейчас же пошла волна новой патриотической истории, снимают всяческих благородных старичков...

Хроника, как таковая, не используется, и последняя картина, сделанная на хронике о войне, была лента Сергея Лозницы «Блокада». Так, чтобы хроника кем-то использовалась... Была картина, достаточно давно, очень любопытная, конечно, провокативная, Владимира Ярмошенко из Екатеринбурга — "Костер на площади«. Он нашел хронику следующего содержания: советские войска освобождают какой-то город, где накануне, возможно, за месяц до этого, немцы похоронили своих погибших солдат, и наши войска выкапывают этих солдат, складывают в центре города штабелями и поджигают. И режиссер собирает ветеранов и показывает им эти кадры, и с ними обсуждает.

— У нас есть какая-то хроника начала войны?

В. М.: Есть немножко. Кстати, что интересно, есть начало войны у немцев, они снимали. Захваченных в плен красноармейцев, разбитую технику, уничтоженную живую силу. У них же был этот план «Барбаросса» и понимание, что сейчас все они сделают быстренько-быстренько... А снимали они так, что, когда я монтировал свою картину, было ощущение, что это наши съемки, хотя наши не делали эти кадры.

Как только менялась технология съемки — менялся язык документального кино

— А хроника современной войны — она по-другому делается?

— Да. Прежде всего надо понимать, что документальное кино сильно связано с технологией. Технологии диктуют киноязык. Потому что, когда у тебя три бобины с пленкой, и заряд съемочный в камере, максимально, на три минуты, а в репортажной камере — вообще минута двадцать секунд, — соответственно, ты совершенно по-иному подходишь к конструированию того, что волнует тебя. И длина кадра, и, собственно, содержание, наполнение, диктуют твой метод съемки. По сравнению с тем, что сейчас есть мобильный телефон, безграничное количество часов — ты можешь зафиксировать на свою карту памяти, и, конечно, — голос.

Война приобрела принципиально новое — не то, чтобы звучание, а содержание. Камеры GoPro и прочие гаджеты, которые крепятся на плечо, на каску — мы оказались в реальной войне, мы оказались свидетелями реальных смертей, реальных столкновений, страхов, радости, реальных чувств, вообще, реальности! Сейчас, если смотреть эти кадры с того же Донбасса, из Сирии — это принципиально иная война. Камеры ночного видения, камеры слежения... Первая такая война, это, естественно, телевизионная война в Ираке.

— А Афганистан?

— Афганистан еще был пленочным, это была последняя «пленочная война», и она, соответственно, еще несла эстетический груз Второй мировой (как и Вьетнам, впрочем). Но, во-первых, Вьетнам совпал с появлением 16-миллиметровых камер, записывающих звук. А второе, как бы не оценивать сам Вьетнам, — Америка, все-таки, была демократическим государством со свободными СМИ, и репортажи Дэна Радара из Вьетнама и прочих свободных репортеров, показывали, что Вьетнам был в открытом дискуссионном поле.

Естественно, Америка — американское телевидение, не документалисты — снимала вьетнамскую войну, и так как в обществе была реальная дискуссия по поводу Вьетнама, то и Вьетнам был реальным. Там были и жертвы американские, и преступления американские, то есть, он был более реалистичен и объемен.

А если посмотреть советскую хронику — а другой не было в Афганистане — это, естественно, какие-то митинги, полупостановочные съемки. Братание афганских и советских воинов и прочее. Под занавес — так как занавес совпал с началом Перестройки, там чуть-чуть стало что-то появляться...

Я, кстати, тоже делал фильм об афганской войне в 1987 году, но помню, там стоит в моей памяти уход советских войск, последние борты экстренно улетали из Кабула... Был кадр, как загружается борт армейскими, они грузят свои вещи, — видно, что это коробки с телевизорами, радиоприемниками. И, видимо, что-то такое произошло, что пришел борт, что нужно было уходить немедленно. Самолет выруливает, а у него что-то не закрыто. То есть, он идет на взлет, а у него — не закрыто, получается, что они драпают, скажем так... Это очень сильный длинный план, непривычный, с панорамой, мы видим всю обстановку, это большое впечатление произвело.

— Как снималась Чечня?

— Аналоговая, но еще эти большие «бетакамы», с которыми в бой не пойдешь, но уже какие-то сцены можно снять. Это и первая и вторая Чеченская, это все еще большие камеры и диалоги и съемки в подвалах Дома правительства, с пленными, допросами, жертвами, расстрелами, а уже когда пошли более компактные камеры, по мере компактности камеры — больше погружения в реальность.

Как только менялась технология съемки — так менялся и язык документального кино.

Потусторонние кадры

— А если вернуться к слову «победа». Она же сильно мифологизирована...

— Не документальным кино.

— Хотя была же документальная съемка Парадов победы...

— Это протокольная съемка, как ни крути. Да, прекрасная картина, как и Парад победы, но просто восстановим справедливость. Этот парад был в июне месяце, спустя время после острой эмоции победы. Собственно, победа в игровом кино — да, а в документальном — это ликование на Красной площади, и все.

— А почему у нас все-таки нет ощущения, что победа, это, в первую очередь, окончание ужаса, нет ликования от того, что выжили, слава Богу, все закончилось?

— В игровом кино-то это есть. Просто у документального кино были принципиально другие задачи. И фронтовые операторы, в основном, эти задачи выполнили: нужно снять шляпу перед всеми фронтовыми операторами, они работали ровно на то, что требовалось. Нет вопросов. Но когда закончилась война, это стало не актуально. И было изъято. Потом, когда прошло время (и, кстати, появилось другое поколение), стали выборочно вытаскивать какие-то вещи и давать им новые интерпретации. Вот и все. И само документальное кино на этот идеологический смысл победы не могло работать.

Вот когда картина «Зеркало» появилась, с единственными более-менее человеческими кадрами войны, когда голые мужчины переходят через лиман в Крыму, а на головах несут пулеметы... Главное воспоминание о войне в «Зеркале». Хроника совершенно фантастическая, и даже непонятно, как она была снята, я ее видел в оригинале немонтированном, в архиве, практически; Тарковский так ее и ставит, от корочки до корочки.

Непонятно, как он ее нашел, потому что она абсолютно выбивается из всего, что я видел — а я видел сотни часов, если не тысячи, и только эти кадры — совершенно потусторонние. Я даже не могу понять, кто их снял, в каком контексте, зачем, главное? Потому что эти кадры точно не снимались для использования в каком-либо киножурнале. А снято достаточно много — уверенно кто-то снимал, тратил пленку драгоценную на то, что никогда не будет использовано. И снятый результат — какой-то космический, правда.

— Ведь есть же какие-то образы документальные, я сейчас говорю как человек, который не занимался таким кино, а только его смотрел. Если говорить про военные кадры — это, конечно, Ленинград, блокада, которую показывали очень часто. Воду из проруби берут, люди замерзшие мертвые, трамваи, ежи противотанковые — это все, что сразу всплывает в памяти, когда думаешь о Блокаде. Второе — это сталинградские кадры, разрушенный город, и когда фашисты шли длинной чередой. То есть, такие есть образы, которые из раза в раз в памяти всплывают, когда говоришь о документальном кино и войне...

— Это просто самые очевидные и кульминационные вещи, а так войну очень много снимали и, кстати сказать, с Ленинградом: нужно было показать мужество, страдание и жертвенность советского народа, поэтому операторы именно это и исполняли — снимали эту жертвенность, бесконечность смерти, что должно было вызвать чувство гнева и так далее. И еще одно обстоятельство: в городе оставалась студия (мокрый процесс), они могли снимать, проявлять, физически там быть, и это тоже отчасти способствовало тому, что осталось много кадров из Ленинграда...

Сталинград вообще не снимался как таковой, Сталинград снимался уже после кольца. Кстати, само смыкание кольца — это постановочный кадр, я лично видел: это пятый или шестой дубль схода армий, но и понятно — это невозможно было снять никоим образом в реальности. Хотя его очень активно использовали всегда как документальный.

Не победа, а глобальное поражение

— И все же фильмы о Победе, что это — больше эмоции, и потому не документалистика?

— Эмоция, созданная не документальным кино. И, действительно, так много Победы в игровом кино, просто огромное количество, и очень ярких сцен. Вообще, сцены Победы — можно смонтировать картину о Победе, ничего так не обснято, как она. Я помню разные-разные кадры, и камерные, и «эпосные», у того же Чухрая в картине «Трясина», которая лежала на полке, Нонна Мордюкова в главной роли, там такая Победа! Там старик с белой седой бородой, в белой рубахе, ночью скачет на белой лошади вдоль военного состава с факелом.

Победы много. И эмоции все оттуда, они не документальны.

А сейчас Победа к той Победе вообще никакого отношения не имеет. Это даже не победа, а глобальное поражение.

— Вот день окончания войны. Как сделать его днем памяти и скорби, а не днем потрясания знаменами?

— Я, откровенно говоря, не задавался этим вопросом, я помню, что значил День Победы для моей бабушки, у которой день рождения был 8 мая; она прошла через войну, и я помню, всегда приходили друзья на ее день рождения. И учитывая, что все они, естественным образом, уже в мире ином, для них это был День победы, а не то, что этот день для нас сейчас.

Мы-то свою войну проиграли, это уже что-то другое — для нас это в чем-то украденный, нечестный праздник. Мы украли его у победивших, а сами свою войну проиграли, и делаем вид, что это мы что-то выиграли, и в этом происходит даже не подмена, а какая-то подлость. В этой подлости участвовать как-то не хочется, поэтому, думаю, самое правильное сейчас — просто спокойно отдать этот день истории, вставить в исторический большой пазл, чтобы он был вместе с Крещением Руси, Куликовской битвой и всеми важными датами и вехами истории нашей и не нашей. Потому что мы уже к этому не имеем отношения. Мы можем праздновать День Победы в той же степени добросовестности и права на него, как и День Победы на Ладожском или Чудском озере. К нам уже это не имеет никакого отношения. И вот поэтому диапазон оценок так широк — там и парадоксальность, и пошлость, и подлость, и подмена...

— И предательство.

— И даже предательство. Потому что самое чистое, что было связано с Днем Победы — что я могу назвать — это, конечно, «Бессмертный полк». Но когда я в позапрошлом году был свидетелем шествия «Бессмертного полка» в Макеевке, оккупированной, где Моторола шел по главе — у меня даже есть фотографии с этими табличками, которые давались детям — это все такая профанация, такое бесстыдство, я думаю, что бедные ветераны в гробу переворачивались, когда этот карнавал ряженых шел по городам и селам Донбасса.

И вот то единственное, что можно было сохранить как некую эстафету памяти, личностную скорбь о наших ушедших отцах, даже не отцах, а дедах, превращена опять в какую-то пропагандистскую историю с Лановым и Путиным во главе, и Поклонской с иконой Николая Второго, и Никонова с Молотовым. Поэтому, мне кажется, есть вещи, которые нельзя очистить. День Победы — не очистить, он закрашен. Такой уровень красок внесен, что до оригинала не докопаться.

— Мне кажется, тогда есть только один вариант: надо говорить, не о Победе, а о войне. Вернуться к тому, что закрыла победа. Мы смотрим на победу в оторванном состоянии от всего, что ей предшествовало.

— Да, так более того, ведь победы у нас сейчас никакой нет, а война как раз есть. Поэтому логично сейчас говорить о войне и вернуться к теме жертв войны, трагедий и преступлений войны, но понятно, что этот разговор в официальном поле никому не нужен...

util