«Интернет животных»: как техника и природа перестают конфликтовать
13 May 2017, 12:00

«Интернет животных»: как техника и природа перестают конфликтовать

Мы живем в пору новой технологической революции

Писатель Александр Пшера описывает технологическую революцию, которую человечество еще не осознало, но уже совершило. Это интернет животных. В последние годы много говорят об «интернете вещей», но по Пшере — это уже «прошлый век». Сегодня надо говорить о взаимном проникновение природы и техники. Интернет оказался удобным инструментом для того, чтобы произошло слияние, о котором мечтали несколько поколений мыслителей. Теперь мы следим за полетом птиц онлайн, а сенсорные особенности восприятия животных все активнее используются в современной технике.

Открытая Россия с разрешения издания Ad Marginem публикует отрывок из книги Александра Пшеры «Интернет животных»

Неужели цифровое приближение действительно является близостью? Что сообщает нам оно о новом интерактивном общении человека и животного? Реальная близость к живому существу делает животное спутником человека. Эта близость — наполовину шуточная, наполовину серьезная — нами утрачена, причем безо всякого интернета. Центр тяжести новой экологии, та точка, от которой она начинает смену парадигмы зеленой экологии, — это восприятие животного человеком. Классическое зеленое мышление строится на идее поведения животных, типичного для их вида. Животные рассматриваются как абстрактная группа, а отдельные представители группы — не как индивидуумы, но как взаимозаменяемые представители своего вида. Но к абстрактному виду не может возникнуть никакого чувства, никакого личного отношения. Представитель — это ни в коем случае не индивидуум. Возможности социальной интерактивности, предлагаемые интернетом животных, прорывают эту абстрактную логику. Они позволяют человеку вступить в социальный контакт с животным на вольной природе именно так, как мы наблюдали на примере Шорти.

В связи с этим зоолог Йозеф Рейнхольц говорит следующее:

Интерактивную связь следует налаживать не просто как приближение к человеку или «очеловечивание», хотя многим животным это пошло бы на пользу. Но нам самим не хватает близости других живых существ, поскольку ее не допускают совершенно бессмысленные законы об охране видов

К этим рассуждениям о лишь поколебавшейся, но не исчезнувшей эмпатии между человеком и животным примыкает цифровая космология, складывающаяся в интернете животных. Тут следует вспомнить и о культурно-­исторических предшественниках таковой. Животные были не только практическими помощниками людей и их полезными спутниками в быту. Сама история становления человеческой культуры и цивилизации тесно связана с животными. Они объясняли человеку взаимосвязи в том мире, где жили. Первые картины, нарисованные человеком на стенах пещер, — изображения животных. Вполне вероятно, что и в качестве первой краски, использованной человеком, служила кровь животных. Об этом пишут и Платон в своем диалоге «Кратил», и Руссо в своем «Опыте о происхождении языков». Античная мифология и поэзия есть живое отражение этого симбиоза. Люди, боги и животные представлены на переходе от метаморфозы и метемпсихоза, от становления личности, трансформации личности и второго рождения. В «Метаморфозах» Овидия есть многочисленные тому примеры: Юпитер превращает Ликаона в волка, а Ио в корову, Диана — Актеона в оленя, Афина Паллада — Арахну в паука, и так далее.

Опыт животного мира служил человеку для того, чтобы практически и метафизически освоить мир, понять физические взаимосвязи и подозревать какие-­то события в потустороннем мире. Животные способствовали пониманию человеком окружающего мира. Придавали ему форму и образ, превращали чужое в свое. Животные использовались как знаки и символы, чтобы структурировать космос, чтобы представить бесконечные и неведомые просторы Вселенной не такими уж чужими, чтобы приблизить их к человеку. Многообразие животного мира повлияло и на описания звездного неба. Глядя в небеса, человек узнавал то, что всегда окружало его на Земле. Вот так и получилось, что восемь из двенадцати знаков зодиака представлены животными. В индуистской космологии Землю поддерживают слоны, стоящие на спине у черепахи. Все угрожающее, все непредсказуемое человек тоже пытался развеять и смягчить, надеясь увидеть благоприятный прогноз в поведении животных. А в кишках жертвенных зверей читал будущее. Как и в птичьем полете.

Конечно, современному человеку легко посмеяться над подобными предсказаниями и суевериями, посмеяться над глупостью древнего человека. Но только в этой якобы глупости заявляет о себе одно из основных свойств человека — стремление все незнакомое, кажущееся угрожающим и потенциально разрушительным, описать с помощью известного, а тем самым приблизить. Ведь так и современный человек старается отодвинуть границы своей зоны безопасности — именуемой на нынешнем технологическом и цивилизационном жаргоне зоной комфорта — как можно дальше, используя традиционные символы, в том числе и символы животных. Может, через тысячу лет установка флага на Луне покажется людям такой же иррациональной и гротескной акцией, какой сегодня нам кажется гепатоскопия, абсурдная попытка вавилонян и этрусков поставить диагноз и дать прогноз на основании того, как выглядит печень. Но в момент высадки на поверхность Луны установка флага казалась не только победой над соперником — Советским Союзом, но и одолением всего холодного и чужого в космосе.

Нет никакого различия между актом закрепления флага на Луне и картографией звездного неба, где появились животные, — те самые, на которых шла охота и которые составляли часть повседневной жизни

Итак, для древнего человека животные принадлежали не только к здешнему миру, но и к миру потустороннему. Животные присутствовали и тут, и там. Были смертны и бессмертны одновременно. Именно так люди относились к животным: на них молились, на них же и охотились. Почитали и забивали. Жертвоприношение известно во многих религиях, здесь особенно очевиден «потусторонний аспект» дуалистических отношений человека и животного. Жертвенное животное не просто убивали или, хуже того, забивали как скотину, но символически передавали божеству, которому оно посвящалось. Так сказать, выпускали из человеческого ведомства и включали в иной и высший порядок. Об этой форме жертвы отдаленно напоминает даже бой быков. Человек, забивая жертвенное животное, отдает и частицу себя самого. Следуя ритуалу этого убийства, он подчиняется некоему порядку. И всегда жертвует божествам немного и от себя. Причины этого понятны даже сегодняшнему человеку, обитающему в переполненном техникой мире, где реальные животные встречаются ему только в качестве домашних питомцев или зверей за решеткой зоопарка. Потому что животные похожи на людей, причем в высшей степени. Те и другие глубоко схожи, и начинается это с анатомии, а заканчивается социальным поведением. У животных имеется кровь, она может хлестать из раны. Тело у высокоразвитых видов состоит из костей, мускулов, плоти, точно, как у человека. А главное — у животных есть глаза, которыми они смотрят на человека, и человек предполагает, что в их взгляде кроется разум. В определенных ситуациях задумаешься, даже глядя в глаза карпу. Потому что во взгляде животных читается радость и боль. К тому же животные способны к обучению. Они реагируют на наши действия, они подстраиваются под наше поведение, они обладают социальным интеллектом и способны к организации различных сообществ, во многом превосходящих сообщества людей.

Но все-таки животные — это не люди. Они похожи на людей, но от них отличаются. Это сходство при «не-идентичности», если так можно выразиться, образует самый центр отношений человека с животным. Животные немы. Точнее, так: они не говорят на том языке, который мы понимаем. Мы не знаем, могут ли они думать, обладают ли сознанием, напоминающим человеческое. Прямой диалог с ними невозможен, даже если нас пытаются в этом убедить лошадники и собачники. К тому же человек как социальное существо во всем опережает животное. Стоит людям организовать что-нибудь вроде группы охотников, как они запросто схватят любого, самого дикого и опасного, зверя.

Людям древних времен удавалось простейшими способами убить мамонта, который превзошел бы их и силой, и массой, и скоростью. Именно это преимущество и делает владыкой мира человека, а не животное.

И все же этого самого человека, который охотился на этих самых немых зверей и актом насилия отторгал себя от них, никогда не покидало ощущение сходства, опять-­таки связывавшего его с животными. Это противоречие, это напряжение составляет необычное внутреннее содержание экзистенциального дуализма. По кругу свершались действия, казавшиеся противоречивыми, а на самом деле являвшиеся лишь конкретным выражением дуализма. Люди держали при себе животных в качестве спутников и тем не менее их забивали. На зверей охотились, но выказывали им глубочайшее почтение. У первобытных народов такое можно наблюдать и сегодня. Вот, например, коюконы, относящееся к атабаскам племя индейцев на Аляске. Коюконы живут в самой тесной связи с природой. Охотник на медведей, возвращаясь с удачной охоты, выжидает некоторое время, а потом произносит, указывая на добычу: «Я кое-что нашел в пещере». Тем самым он не выделяет собственный успех, он приписывает его природе. Иначе он нарушил бы этикет, а это ведет к неудачной охоте, болезни или даже смерти.

Рудименты подобного отношения можно и сегодня наблюдать в деревне, где сельское хозяйство и скотоводство еще не полностью индустриализированы. Крестьянин запросто дает теленку ласковое прозвище и кормит его из бутылочки. Но на другой день тот же самый крестьянин отвезет теленка на бойню, а вечером полакомится отбивной из него. Городских жителей, знакомых с этим внутренним кругом отношений «человек-животное» лишь из книг и кино, шокирует подобная бесчувственность. Они спокойно едят мясо, переработанное в промышленных условиях, и ласкают теленочка, увидев его во время визита на крестьянский двор. Эти гетерогенные ощущения поддерживает лишь сентиментальное отношение к природе.

Но сама природа существует преимущественно в голове — не та, конечно, которую мы организовали в парках и зеленых зонах для отдыха горожан, но природа в эмпатическом смысле, где все живые существа объединяются в органическое целое.

За последние 200 лет, пока индустриализация лишала нас животных, мы законсервировали природу внутри самих себя, полагая, что таким образом их спасли. Опасное заблуждение!

Он недооценивает самое важное, решающее: единство человека и животного — это не сентиментальная идентификация, а нечто более глубокое. Экзистенциальный дуализм основывается на способности самого человека страдать, но также и наделять животное способностью испытывать страдание и боль. Крестьянин, забивающий своего любимого теленочка в этот миг выступает как «сострадающий», а теленочек в этот миг страдает вместо или во имя крестьянина, что вполне соответствует христианской традиции. Идентичность человека и животного — это не вопрос дефиниции, а метафорическая тайна, основанная на логике страдания.

Коротко заглянув в историю философии, мы увидим, что способность животных к страданию оценивается по­разному. Есть два противоположных лагеря: одни авторы наделяют животное способностью страдать, другие видят в животном некий механизм, приводимый в действие инстинктами. В философском осмыслении данной темы проявляется напряженность, о которой стоит сказать подробнее, ибо она составляет основу нашего нынешнего отношения к животным.

Аристотель первым стал исследовать Physis и Psyche животных. Душу он рассматривает в трех сферах: все живые существа, то есть человек, животное и растение имеют anima vegetativa (растительную); человек и животное обладают anima sensitiva (чувствующей); и лишь человек обладает anima intellectualis (разумной). Августин называет душу животного anima quae non intelligit — душой без разума. Однако у него животное, обладая зрением и памятью, все-таки имеет и anima vivificans (от лат. vivificо — оживлять, животворить), противоположную физическому телу. Иммануил Кант в «Критике способности суждения», исходя из мысли о родственности человека и животного, также приходит к выводу о том, что животное может испытывать страдание. Он пишет: «...из подобия действий животных... действиям человека... мы можем вывести по аналогии... что животные также действуют по представлениям... и, несмотря на их специфическое различие, по своему роду (в качестве живых существ) не отличаются от людей». Шопенгауэр более других упрекает людей в несправедливости по отношению к животным. По Шопенгауэру, животные — друзья людей, но западный человек не желает этого признавать, воображая, будто они по самой сути нечто другое, от него отличное. По Шопенгауэру, различие между человеком и животным составляет лишь интеллект, то есть соматическое устройство мозга66. Европейская мораль не предполагает никакой заботы о животных. Шопенгауэр обвиняет в первую очередь ту самую традицию рационалистического мышления, что берет начало от Декарта и приводит к Жан-Полю Сартру. В этой традиции животное вообще лишено сознания, а тем самым и способности изменить собственный мир. Декарт утверждал, что у животных нет языка, нет рассудка и нет esprit. Душа животного принципиально отлична от души человека. В животном природа функционирует наподобие механизма, потому оно не способно испытывать страдание. Данная попытка отказаться от рациональной основы сострадания животному, доказывая его отличие от человека, и сегодня определяет обращение с животными.

Пшера А. Интернет животных. Новый диалог между человеком и природой — М.: Ад Маргинем Пресс, 2017.

Данное издание осуществлено в рамках совместной издательской программы Музея современного искусства «Гараж» и ООО «Ад Маргинем Пресс»

util