«Упс» и так далее: как меняется русский язык и что с ним будет
 Ирина Левонтина. Кадр из видео
13 Мая 2017, 15:28

«Упс» и так далее: как меняется русский язык и что с ним будет

В клубе «Открытой России» — Ирина Левонтина

«Ты бесишь меня ворчать», «на Ленинградке опять пробА», «положите мне гречу с сосисой» — насколько некорректным с точки зрения живого русского языка нужно считать употребление таких словесных конструкций? Кто говорит правильнее — москвичи или питерцы? Как слово с негативной коннотацией может «поменять знак», став положительно характеризующим? Зачем языку новые слова и откуда язык их берет? Почему в язык приходит уголовный жаргон или интернет-сленг? Что мы узнаем о себе, наблюдая, как меняется язык, и что скрываем за словами? Об этом и о многом другом — Ирина Левонтина: российский лингвист, популяризатор науки, ведущий научный сотрудник сектора теоретической семантики Института русского языка им. В. В. Виноградова РАН, выступившая с лекцией в лондонском клубе «Открытой России».

Публикуем сокращенную расшифровку встречи.

«Прости то, что говорю по-другому»

Сейчас очень удачное время. Русский язык за последние двадцать лет изменился, в нем происходят любопытные процессы. И вот я многие годы писала маленькие колонки про разные истории, про новые слова, про изменения в значениях слов, какие-то казусы, которые происходили в связи с непониманием или неправильным употреблением слов.

Действительно, язык меняется. В языке меняется все, начиная от фонетики, звучания и, в частности, интонации. Вот только недавно я слышала доклад о новых интонационных конструкциях, которые появляются в русском языке, это тоже очень интересно.

Меняется грамматика. Приведу парочку примеров. Возможно, вы уже с этим сталкивались: сейчас очень часто вместо союза «что», говорится «то что» — «не рассчитывала то, что...», «спасибо ему то, что...», «получилось так, то что я была по уши в долгах», «простите меня, пожалуйста, то что я не позвонила», «следствие пришло к выводу, то что это была Юля».

С непривычки это все кажется ужасно странным, и мне до последнего времени многие коллеги говорили: «Где ты это берешь? Такого нет, никогда такого не слышал». Между тем, все учителя знают, что так именно говорят дети, и мне дочь рассказывала, что перед открытым уроком учительница говорила: «Все что угодно, вот, ради Бога, только, пожалуйста, не говорите „то что“». И встает первый же ученик и говорит: «То что».

Надо сказать, что некоторое время действительно это можно было услышать только от подростков и молодежи, но этой конструкции уже лет 15, сейчас это можно услышать и от взрослых людей.

Еще более чудовищное для непривычного уха употребление: да, ты «бесишь», ты «ворчишь», но при этом — ты «бесишь меня ворчать»

Здесь можно очень интересную лингвистику навести, но я не буду. Но поверьте, это действительно очень необычная вещь.

Что тут можно сказать? Вообще, живой язык всегда меняется, не меняются только мертвые языки. Мы посмотрим на язык XVIII — XIX века — ну, конечно, он сильно отличается. В этом смысле это нормально и, более того, если вспомнить, что, например, болгарский язык — он славянский, но какие глубокие изменения в нем произошли? Там исчезли склонения и появился артикль. Это совершенно глобальные изменения всей систематической структуры. А тут просто некоторая новая грамматическая конструкция, отдельная. И глобальность этих изменений не стоит преувеличивать.

С другой стороны, есть интересные вещи. А почему это происходит? Почему было «что», было все нормально, почему понадобилось это самое «то что»? И это совершеннейшее «зачем крутится ветр в овраге».

В языке есть свои внутренние процессы, тектонические сдвиги. На них можно увидеть какие-то факторы, которые на них влияют, но сложно и косвенно. Язык в этом смысле похож на природный объект. Вот такое происходит, он живет своей жизнью, и повлиять на него очень трудно.

Я упорно говорю: «в Чертанове», «в Переделкине», но я прекрасно понимаю, что я стою сосвоими слабыми силами на пути некоторого потока, объективного процесса.

Мы можем какой-то процесс немножко затормозить или попытаться удержать какие-то старые формы, но вообще язык живет своей жизнью.

Упс! Опять заимствование...

И раз уж упоминается в заголовке интригующее «упс!», скажу о нем два слова. Действительно, пуристы — ревнители чистоты языка, в особенности по поводу заимствования междометий, возмущаются, говорят, что ну ладно, «импичмент» какой-нибудь, но междометия-то зачем? Что, междометий своих не хватает? Междометия же — они практически и не значат ничего, можно же взять русское междометие и как-то его по-иному употребить, если надо. Но это тоже не совсем так.

Конечно, у междометий значения устроены не так, как у обычных слов языка, но они отвечают за какую-то свою часть эмоционального спектра. Все мы помним, как Цветаева писала: «Ох, когда трудно, и ах, когда чудно, А не дается — эх!» Понятно, что «ох», «ах» и «эх» можно наполнить очень разными эмоциями, но в пределах определенной части эмоционального спектра.

И я очень люблю стихотворение Бенедиктова, в котором он рассказывает про какое-то любовное чувство и сначала шепчет в умилении: «Боже мой! Как хороша!». Дальше его чувства как-то эволюционируют, и в конце он говорит: «Черт возьми! Как хороша!». Понятно, что, на первый взгляд, слова «боже мой» и «черт возьми» можно наполнить любой эмоцией, но это не совсем так. Понятно, что, если в этом стихотворении поменять их местами, то получится совершенно другая история.

А теперь посмотрим на слово «упс». Это междометие, которое действительно вошло в последнее время в моду и, особенно в языке молодежи, довольно часто используется. Что же оно значит? Ну вот, человек что-то уронил, что-то ляпнул или обнаружил, что у него там что-то не застегнуто, и вот он говорит: «Упс!».

Что это значит? На самом деле выражается довольно определенная эмоция при помощи этого междометия. Эмоция такая: «Да, это произошло, это ужасно неудобно и неприятно, но ладно, все, забыли и пошли дальше».

А в русском языке нет междометия, которое в этой ситуации подходило бы. Можно бы было сказать: «Ой!», но «ой» выражает просто такую идею мгновенной потери контроля над ситуацией и больше ничего. Можно сказать: «Черт!» или что-нибудь еще более грубое, там будет такое раздражение и желание переложить на кого-то вину — обида, досада и так далее, в общем, совершенно не те эмоции. А когда мы говорим: «Упс!», вдруг мгновенное острое переживание неудачи и одновременно идея, что проехали, и все.

Поэтому меня совершенно не удивляет, что, когда только появилось это междометие, по телевизору выступали разные люди, в том числе лингвисты, говорили, что это безобразие и экспансия американская, попытка навязать чужое сознание и так далее. А на самом деле смысл довольно безобидный. Ну, понадобилось, понравилось, ну и хорошо. Во всяком случае, ничего плохого в этом нет.

Гости из психиатрии

Еще более показателен и поддается объяснению случай, когда появляются новые слова. Причем тут даже не важно, заимствование ли это, развитие своего родного значения или заимствование не из иностранного языка, а, например, из блатного жаргона. Важно, что появляется какое-то новое слово, когда мы видим, что оно прямо явно в нем отражается — изменение в жизни и в сознании, в нашем восприятии, что действительно слово закрепилось, потому что не было ярлыка.

Приведу несколько примеров. Сейчас, если по-русски мы хотим похвалить человека, мы с большой вероятностью скажем: «Он человек очень адекватный, он вменяемый». Но это 15 лет назад было абсолютно невозможно, и никто просто не понял бы, что мы хотим этим сказать. Причем «вменяемый» вообще русское слово, слово «адекватный» заимствовано, но давно и с другим значением. Тем не менее, у них появились эти новые смыслы.

Кадр из видео

Кадр из видео

В чем здесь дело? Вот пример слова «вменяемый»: у него есть старое значение, медицинско-юридическое, то есть вменяемый человек — это человек, который психически здоров насколько, что может отвечать за преступление. Это старое значение слова, но в 90-е годы у него появилось и новое значение, которое представлено в этом примере: вменяемый человек — человек, с которым можно говорить. Ты говоришь, а он понимает, что ты ему говоришь. Понятно, что это совершенно другое значение.

Вот совершенно замечательный пример из статьи Михаила Берга. Как мы видим, сколько раз он употребил слово «вменяемый» в одной небольшой статье — «вменяемые демократы», «культурно-вменяемая позиция», «вменяемая российская интеллигенция» и так далее.

И это, кстати, очень интересная вещь: когда слово появляется в языке, его необходимо обкатать, и оно начинает употребляться очень часто, и так, и эдак в разных контекстах

Язык так устроен: естественные процессы, и в какой-то момент кажется, что оно заполонило все. Люди пугаются, говорят: «Ну что, у нас что ли других слов нет?!». Так было, кстати, со словом «гламур». Когда оно появилось, прямо такое было возмущение! Потому что, действительно, один сплошной гламур, никаких других слов не осталось. А потом слово уже находит какой-то свой круг употреблений, оттачивает свое значение и уходит на какую-то свою позицию, и люди говорят:

«Как это, не было такого слова? Всегда было, а как же говорили-то раньше?».

Это очень быстро происходит.

Сейчас очень интересное время, и вот почему. Процессы, лингвистические механизмы давно известны, они более или менее однотипные, они нам понятны. Но, благодаря интернету, сейчас мы можем проследить, когда прямо на наших глазах слово проходит какой-то свой цикл смыслового развития.

Раньше писатель придумал новое слово, например, Тургенев, — «нигилист», он придумал, взял из философии, как-то изменил, это не важно. Написал в журнале, этот журнал напечатали, на тройке повезли в поместье какому-нибудь дворянину, он прочитал, написал в письме что-то, ну и так далее, это все страшно долго.

А сейчас человек употребил новое слово, нажал кнопочку, и все — если у этого человека много читателей, сотни тысяч людей уже через секунду увидели, дальше тоже нажали кнопочку и так далее. То есть оборачиваемость увеличилась­­­ на много-много порядков.

Теперь посмотрим на слово «адекватный». У него происхождение аналогичное. Адекватный человек в психиатрии — человек, который каким-то осмысленным, разумным образом реагирует на ситуацию. Он ведет себя адекватно, адекватно чему-то, адекватно ситуации.

И вот появилось это самое «адекватный» без дополнений — просто адекватный. С чем это связано? Это связано с очень важным изменением в русской культуре. Русская культура всегда любила крайности: «Коль любить, то без рассудку, коль грозить, так не на шутку», и так далее, все мы это знаем. Интересными всегда были экстремальные проявления. И те слова, которые считаются труднопереводимыми, такие, как «удаль», «размах», — они все связаны с такими крайностями. А сфера нормы, чего-то среднего, обычного, — она была такой слепой зоной, это было что-то совершенно неинтересное. Заурядный человек, обыкновенный — это для русской культуры совсем не интересно.

Мы помним в «Обыкновенном чуде», когда Министр-Администратор пристает к жене Волшебника, и она ему говорит: «Вы сумасшедший?», а он говорит: «Да нет, напротив, я так нормален, что даже сам удивляюсь».

И понятно, что в русской культурной традиции только самый-самый отрицательный герой мог сказать, что он нормальный.

Это было до последнего времени. И происходят некоторые очень важные изменения. Постепенно к нам в голову закрадывается мысль: а что, собственно, плохого в том, что человек просто ведет себя в пределах? Никакой он не герой, не удалец, он просто предсказуемо ведет себя в пределах санитарной нормы, совершает какие-то поступки, свидетельствующие о том, что он не безумен.

И тут оказывается, что у нас нет слов для того, чтобы описать такого человека, который просто ведет себя нормально

И это хорошо, это не плохо. Язык хватает почти любые слова и заполняет зону, где оказалось мало слов.

Причем, я подчеркиваю, когда человек сумасшедший, не соответствует психической норме, это слово используется как ругательство, это совершенно обычная вещь, это существовало — «дурак», «идиот», «кретин», «дебил» и так далее. Много слов, которые использовались уже давно, это как раз не новость. Поэтому, кстати, не любое новое слово ново именно в концептуальном отношении.

Скажем, появились новые слова «неадекват» и «невменько». Ругают человека, и это действительно новые слова, но в концептуальном выражении в них ничего нового нет. Действительно, человек не соответствует психической норме, и это плохо. А вот идея, что человек соответствует психической норме, и это хорошо, — вот это новое действительно, новая и для русской культуры глубоко революционная идея.

Сын языка

Теперь я хочу обратиться к интервью Тимура Кибирова. Как нас учит Бродский, «поэт — сын языка». Действительно, в интервью Кибирова совершенно замечательным образом появились ощущения, что в языке произошел сдвиг в системе ценностей.

Задают ему первый вопрос, совершенно нейтральный: «Авангард или традиция?», и он с места в карьер начинает говорить, что «речь о вменяемых литераторах и художниках». Слово «вменяемый» появляется сразу, появляется абсолютно неспровоцированно.

Он рассказывает, что «Набоков традиционен и авангарден», дальше его спрашивают про божественное: «Вот вы пишете слова. Почему вы считаете свое дело святым?», и он отвечает: «Потому что я нормальный человек».

Честное слово, я его не просила, я не давала ему списочек слов, чтобы он обязательно их употребил! Впечатление такое, как будто он нарочно хочет проиллюстрировать самую мою мысль. То есть видно, что это тоже его мучает, что он со своей стороны, не как лингвист, а как поэт ощущает, что происходит какой-то глобальный сдвиг, что нормальное становится интересным и увлекательным.

Опять, «неадекватность», «одна из вредных поэтических идей — неизбежно невменяемый человек», потом дальше: «Пушкин — вменяемый, Тютчев тоже, Фет — успешный», «мой лирический герой бывает даже противноват, но нормален». Это прямо гимн нормальности, это страшно интересно.

Что касается «успешного», это тоже он. Очень важное слово. Это было первое слово, с которого начались мои исследования языковых изменений, которые связаны с изменением в системе ценностей.

Еще 20 лет назад не существовало по-русски выражения «успешный человек». Могла быть «успешная работа», «успешные переговоры». «Успешного человека» не было. И переводчики, кстати, очень мучились, и до сих пор в архивах переводческих форумов можно найти: «Как перевести „successful man“ — „успешный“ ведь нельзя, ведь нет такого слова, а каким же словом можно?». До сих пор можно увидеть, при том, что сейчас люди опять говорят: «Ну как же, не говорили? Конечно, всегда только так и говорили». Нет, не говорили. Вот показываешь по корпусу, что не было такого раньше.

А как же говорили-то? Никак. Как говорила Цветаева, даже смысла такого нет

Не было такой идеи, что человек достиг успеха, и это хорошо. Потому что это тоже связано с важной особенностью традиционной русской культуры, которую философы обозначают как пониженную достижительность. То есть, конечно, люди стремились чего-то добиться, но это не было экзистенциальной ценностью. Успех не осознавался как какая-то важная вещь, про которую можно думать, и что-то существенное в жизни. Вот душа — это да, а успех — это какая-то ерунда.

И вот 1990-е годы. Меняется и начинает сдвигаться вся жизнь. Меняются наши представления, меняется наша система ценностей. И тут выясняется, что нет таких слов, которыми можно описать ситуацию: вот человек, и чего-то он добился, и это не плохо, это нормально. Не то чтобы ради этого он кого-то убил, предал, заложил и так далее. Ну, он добился успеха, — хорошо.

И тогда очень быстро из разных источников начинают надергиваться слова. В частности, а почему нельзя сказать «успешный человек»? Вдруг оказывается, что очень даже можно. И вдруг буквально за какие-то два-три года, все так начинают говорить, а не только переводчики или кто-то. Это становится привычным, и через пару лет люди не верят, что так сказать было нельзя.

«Престижный саксесыфулмэн»

А что же было? Было слово «преуспевающий». Но преуспевающий — это не очень хорошо. Все мы понимаем, что, скажем, преуспевающий адвокат — это, конечно, не тот, кто диссидентов бесплатно защищает. Это адвокат богатый, с большими гонорарами, знающий все ходы и выходы и так далее, — вот это преуспевающий. То есть преуспевающий — он как раз добился успеха, но чем-то действительно важным поступился.

Вот замечательный пример из Довлатова. Понятно, что для Довлатова и для всех тогда преуспевающий — это тот, у кого большие тиражи и заграничные поездки, потому что он продался советской власти.

Кадр из видео

Кадр из видео

Действительно, было и слово «состоявшийся». Но кто такой состоявшийся, например, поэт? Это поэт, который реализовал свой внутренний потенциал. Но мы ничего не знаем о том, печатают ли его, есть ли у него читатели.

Если поэт пишет «в стол», его можно назвать состоявшимся, но его нельзя назвать успешным в современном понимании, потому что некоторого социального признания он, возможно, и не получил. Понятно, что, допустим, Евтушенко в то время — преуспевающий поэт, Бродского до эмиграции можно назвать состоявшимся поэтом, но никак не преуспевающим.

Здесь тоже можно сделать лирическое отступление. Вообще, язык существует не на каких-то скрижалях или в словарях, он существует в нашей речи. А люди — носители языка очень разные. Поэтому существует человек, который говорит всегда так, как говорили, и никогда по-другому, и человек, который говорит, что нет такого слова, и так вообще нельзя сказать, никто никогда так не говорит.

Часто человек спрашивает: «А на самом деле как?» Ну вот так на самом деле. Сейчас в языке для одних это слово так, а для других совсем даже наоборот.

Прелестная совершенно цитата. Это 1970-е годы, поэма Коржавина «Сплетение». Речь идет о том, что, если бы его родители раньше переехали в Америку, и он бы раньше туда попал, в эту среду. И вот он пишет:

И, может быть, стал бы отменным,
Исполненных сложных забот,
Престижным саксесыфулмэном,
Спецом по обрывкам пустот.

Не просто по пустотам, по обрывкам пустот. И даже транслитерация — «саксесыфулмэн» через «ы» выражает его отвращение к самому этому понятию. Это ведь совсем недавно, меньше пятидесяти лет назад. И что замечательно, когда опубликовали это стихотворение в русском журнале уже, по-моему, в перестройку, было примечание, что такое «саксесыфулмэн», потому что не все же знают английский язык.

Что же написано в этом примечании? Естественно, не успешный человек, поскольку успешного человека не бывает. Написано: «успешливый человек». Поразительно, насколько язык быстро меняется, и человек вообще забывает, что когда-то такого слова не было.

Возвращаясь к этому самому «успешному человеку». С одной стороны, не было культа успеха, успех не был глобальной ценностью. Логичным образом и неудача не была чем-то глобально плохим. Естественно, что, если у успеха статус не такой высокий, то и неуспех не должен иметь низкого статуса.

«Лузер» против «неудачника»

И правда, мы все помним даже из школьного курса русской литературы, что неудачник — это такой герой классической русской литературы, особенно характерный для Чехова. Неудачник — это человек, который не достиг. Но почему он не достиг? Потому что у него душа! Он очень хороший — вот такая симпатия была к неудачнику. И мы, кстати, помним, как Ахматова писала о Бродском: «Золотое клеймо неудачи». Рыжие волосы — «золотое клеймо неудачи». То есть неудача как что-то ценное, обаятельное и привлекающее к себе.

Но вот опять же наступают 1990-е годы, жизнь меняется. Раз «успешный» — хорошо, значит, «неудачник» — уже не так хорошо, вероятно. Может быть, он не достиг просто потому, что он лентяй. Что ж хорошего в этом? Не достиг. И оказывается, что нет слова, которым можно обозначить человека, который не достиг, но это необязательно, потому что у него душа, а просто потому, что сам виноват. И язык начинает пытаться втянуть, откуда-то набрать каких-то слов, чтобы можно было говорить об этом без придыханий, без симпатий к этому человеку, который не достиг, а просто хотя бы нейтрально.

И язык одновременно хватает два слова. Одно слово — английское заимствование. Это самое простое — взять заимствование из иностранного языка, сейчас чаще всего это английский. Лузер.

Что такое «лузер»? Опять же, люди часто говорили: «Зачем заимствовали слово „лузер“, когда есть же русское слово „неудачник“?» Ну язык тут прав, и носитель языка прав, потому что это не совсем одно и то же. Неудачник — это с какой-то симпатией. А лузер вовсе нет: не достиг — сам виноват.

С другой стороны, слово «лох». Это слово из уголовного сленга, которое обозначает жертву преступления. С точки зрения преступника, лох — это человек-растяпа, недотепа, который самой природой предназначен для того, чтобы его обворовать или что-то еще с ним плохое сделать, потому что сам виноват.

И в 1990-е годы очень активно стали употребляться оба эти слова, — «лузер» и «лох». А дальше произошло то, что слово «неудачник» постепенно начало терять ореол симпатичности. Это видно по тому, как оно стало произноситься в речи, особенно подростков. Появился новый вариант произношения. Это тоже очень характерный механизм.

Языку понадобилось новое слово, новая комбинация смыслов. Старая отягощена какой-то культурной бахромой. В данном случае «неудачник» отягощен всей этой гуманистической традицией русской литературы и симпатией к маленькому человеку и к неудаче. Значит, удобно сразу откуда-нибудь схватить другое, чужое слово, у которого всей этой бахромы нет. Но, поскольку это же происходит не со словом, это происходит с нашими представлениями о жизни, потом это старое слово тоже начинает постепенно туда же втягиваться. И сейчас уже даже слово «неудачник» приходится молодежи объяснять, что же в нем такого, какая уж тут симпатия — неудачник! И вся линия русской литературы, конечно же, менее понятна. Много таких случаев.

Это такой процесс — новый смысл, берется сначала заимствование, а потом, имеющееся слово тоже начинает туда втягиваться. То же самое происходит с большим количеством слов.

Инверсия негатива

Ну нет же ни одного слова, где виера в себя выражалась бы нейтрально. Так же «самоуверенность»: самоуверенный человек — это не очень хорошо. То есть мы подозреваем, что уверен-то он, уверен, но знает ли он на самом деле — неизвестно. «Самонадеянный» — еще хуже. Точно он слишком на многое рассчитывает.

Вот в частности, слово «апломб». «Говорить с апломбом» — это уж точно значит, что он не знает, но говорит очень уверенно. И вот посмотрим, что же произошло. Совершенно потрясающе! Как это делается? Ведь никто же не записал в словарь, что теперь мы это слово будем употреблять по-другому, — оно как-то происходит само.

Кадр из видео

Кадр из видео

Откуда язык знает, что теперь надо саму эту идею, что человек верит в свои силы и стремится к успеху, как-то реабилитировать? Но язык это знает раньше, чем об этом начинают говорить философы, социологи и так далее.

Мы это видим просто по употреблению слов. Слово «амбициозный» начинает обозначать хорошее.

Карьера. Во времена моей молодости мы говорили: «Карьера в хорошем смысле». Почему так надо было говорить? Потому что вообще-то карьера — это что-то не очень хорошее. Это он достиг, но, скорее всего, прошел по головам. А карьерист — это уж точно плохой человек, который всех предал, чтобы добиться своих мелких недостойных целей.

А сейчас мы открываем газету и читаем, что такой-то фирме требуется амбициозный карьерист. 20 лет назад амбициозный карьерист мог быть только героем фельетона, а сейчас это уже хорошо

И мы видим, что не только одно слово, а целый пласт лексики вот так дрейфует.

И все слова постепенно втягиваются, изменяют свое значение. Молодые люди говорят: «А что, раньше карьера — это было что-то плохое?» Им трудно объяснить, потому что, правда, и в словарях ведь не писали, что это что-то плохое. Это был ореол, который постепенно исчез.

И тут такая интересная история. В первой книжке, которая вышла в 2010 или 2011 году, я писала, что да, такой процесс происходит, но разные слова втягиваются с разной скоростью. Вот есть слово «апломб», с которым пока ничего не случилось, вот оно по-прежнему выражает некоторый негативный смысл. «Но, наверное», — писала я, — «дальше и со словом „апломб“ что-нибудь произойдет». Прошло совсем немного времени, и я читаю: журналист Кирилл Рогов пишет поздравление Михаилу Ходорковскому к 50-летию.

И вот он пишет, что «Вы могли сидеть в тюрьме, жить, как рантье. Этого ждали от Вас. Что не позволило Вам выбрать этот практичный путь?» Практичный — это тоже плохое в русской традиции, то есть мелочный, связанный с выгодой, с расчетом, еще и мелкое такое. И он отвечает: «Ваш апломб, Ваша дерзость и гордость». Мы видим, что здесь слово «апломб» употребляется как сугубо положительное понятие.

Я не хочу сказать, что слово «апломб» уже изменило свое значение. Это редкое, нестандартное употребление. Но мы видим, что процесс пошел, то есть слово «апломб» уже кажется не таким страшным.

Я отчасти говорила, что язык действительно существует в сознании, в употреблении, в речи отдельных людей. И очень часто наше восприятие какого-то слова обусловлено не какими-то его внутренними свойствами.

Люди очень часто пишут, что вот, какое неприятное, некультурное слово и так далее. Очень часто это связано с тем, что мы узнали его от какого-то неприятного человека в неприятной ситуации. Это, как у Толстого совершенно прекрасная сцена в романе «Анна Каренина», когда Анна влюбилась во Вронского, и она приезжает на вокзал и видит, что ее на перроне встречает муж. И Анна думает: «Ах, боже мой, почему у него стали такие уши?» Это совершенно замечательное наблюдение. То есть не показались ей уши какими-то, а у него стали такие уши, потому что она полюбила другого.

Точно так же бывает и со словами: иногда какие-то слова кажутся нам ужасно неприятными в силу обстоятельств их вхождения в язык.

Старая добрая сосуля

У каждого слова какая-то своя судьба. Иногда бывает, что вообще-то слово всем хорошо, но не повезло ему. И любопытно проследить в чем не повезло, как это случилось. А другому вот повезло.

Расскажу одну историю в качестве иллюстрации моей мысли, что слова не какие-то вещи в себе, а, как люди, — мы с ними знакомимся, встречаемся при каких-то обстоятельствах. Могут ведь не сложиться отношения, хотя, казалось бы, нет никаких для этого причин.

Это история про слово «сосуля». Некоторое время назад, когда губернатором Санкт-Петербурга была Валентина Матвиенко, была ужасная зима. Снег был страшный, и его не чистили. Прямо от Дворцовой площади начинались чудовищные сугробы. Я была в то время в Петербурге, и действительно было не пройти. С крыш свисали глыбы льда. Было много смертельных случаев, когда срывались и падали эти глыбы льда. Одну женщину задавил снегоочиститель. В общем, какая-то жуткая история.

И вот, значит, выходит Валентина Ивановна Матвиенко с такой прической, вся в бриллиантах, в красивой шубе, и говорит, что «мы с сосулями будем бороться при помощи лазеров».

И что тут началось! У людей был совершенно истерический смех. И все эти смех и гнев, все это сконцентрировалось и обрушилось на несчастное слово «сосули». Все писали, какое ужасное слово, и что у каких мигрантов, которые этот снег не убирают, она подслушала это слово, или она сама там, в своей Шепетовке, услышала это ужасное, некрасивое и неинтеллигентное слово.

Было много разного народного творчества, но самое известное — это пародия Павла Шапчица:

Срезают лазером сосули,
В лицо впиваются снежины.
До остановы добегу ли,
В снегу не утопив ботины?
А дома ждет меня тарела,
Тарела гречи с белой булой;
В ногах — резиновая грела,
И тапы мягкие под стулом.

Это длинное стихотворение, не буду все цитировать. Но, что интересно, насчет «булы», надо сказать, что это такая питерская особенность. Некоторые слова, такие, как «кура» и «греча», в питерском языке нормальны и вполне приняты. Но дело не только в этом. Вообще-то эта модель, при которой убирается как бы уменьшительный суффикс, в последнее время страшно распространена в языке и в сленге, в частности.

Еще одно лирическое отступление. В языке часто происходят какие-то разнонаправленные, противоположные процессы. Многих людей раздражает то, что появилось большое количество уменьшительных образований, — «мимими», сюсюканий и так далее. Действительно этого много, и есть разные причины, в которые мы сейчас вдаваться не будем.

Но, с другой стороны, очень развилась противоположная тенденция — когда убираются суффиксы, чтобы получилось мужественно. Так, никто не скажет: «Пробка на Третьем транспортном кольце», а скажут: «ПробА на Трехе».

Или мое любимое — мой сын купил джинсы с подтяжками моему годовалому внуку и сказал: «Подтяги в поряде!». Это действительно очень характерно, такого очень много. Действительно, это, казалось бы, современная тенденция. Но в этом стихотворении видно сильное раздражение против «сосуля». Оно кажется чем-то необыкновенно неграмотным, грубым, некрасивым и так далее. Это потому, что мы услышали его от Матвиенко. А если бы мы в первый раз его узнали от Набокова...

Вообще надо сказать что «сосуля» — это старое слово. Оно встречается и в диалектах, и в литературном русском языке, и у многих писателей, кстати, и у Андрея Белого

Здесь мы видим прекрасный пример из Набокова. «Песком, будто рыжей корицей, усыпан был ледок, облепивший ступени крыльца, а с выступа крыши, остриями вниз свисали толстые сосули, сквозящие зеленоватой синевой. Сугробы подступали к самым окнам флигеля, плотно держали в морозных тисках оглушенное деревянное строеньице».

Совершенно прекрасный русский язык. Нам бы и в голову не пришло, что в слове «сосули» есть что-то не то. Мы бы сказали: «Какое милое, интеллигентное, старое хорошее слово!»

То, что красиво и хорошо

Я начала с того, что язык функционирует, во многом, как природный объект, живет по каким-то своим законам. Но, с другой стороны, язык — это культурный объект, очень сложная вещь. В нем имеются эти две составляющие — он почти природный объект и в то же время это культурный объект. А культура обязательно включает в себя представления о ценностях — что хорошо, что нехорошо, что красиво, что некрасиво, что правильно, что неправильно. Эти ипостаси в языке сосуществуют и, конечно, особенно сейчас, когда появляется так много процессов и когда, благодаря интернету, у нас есть возможность за ними наблюдать. Чистое наслаждение для лингвиста — смотреть, как это все устроено и как происходит.

Надо сказать, что люди болезненно воспринимают все, что касается языка, — по понятным причинам. Ведь человек осваивает язык вместе с жизнью. Он рождается и постигает жизнь вместе с языком. Он не может этого отделить. Все, что он знает, — из языка, ему кажется, что вся жизнь так устроена как таковая. Это что-то очень глубинное, имманентное, так сказать. Тем более, в русской культуре.

Так вышло, что русская культура в силу ряда исторических причин литературоцентрична и лингвоцентрична. В русской культуре особенно болезненное и трепетное отношение к слову. К сожалению, школьное преподавание и традиция отчасти устроены так, что людей очень волнует язык, однако многие умеют думать о языке только в категориях «правильно-неправильно». И, услышав что-то новое и непривычное, они не кидаются радостно, пытаясь разобраться, откуда это, как и что из этого можно понять, а начинают говорить: «Учите русский язык». Это уже практически интернет-мем — «Учи русский язык!», когда человек написал что-то не так, как я считаю правильным.

Начинают ругать, что, если человек говорит не так, то этот человек совсем какой-то негодящий. А уж если речь идет о региональных различиях между вариантами русского литературного языка, тут, к сожалению, даже лингвисты часто становятся в позицию «только так и никак иначе», а все остальное неправильно, неграмотно и некрасиво.

Между тем действительно все гораздо сложнее.

Русский язык сильно изменился всего за четверть века. Появились новые слова, и мы так к ним привыкли, что забыли: недавно их не было. Зачем языку новые слова и откуда язык их берет? Почему в язык приходит уголовный жаргон или интернет-сленг? Что мы узнаем о себе, наблюдая, как меняется язык, и что скрываем за словами? Об этом — лекция лингвиста Ирины Левонтиной.Русский язык сильно изменился всего за четверть века. Появились новые слова, и мы так к ним привыкли, что забыли: недавно их не было. Зачем языку новые слова и откуда язык их берет? Почему в язык приходит уголовный жаргон или интернет-сленг? Что мы узнаем о себе, наблюдая, как меняется язык, и что скрываем за словами? Об этом — лекция лингвиста Ирины Левонтиной.

util