Безумие и современное искусство столетней давности
28 Мая 2017, 09:16

Безумие и современное искусство столетней давности

Сборник статей о мнимом и подлинном сумасшествии футуристов

Конфликт отцов и детей продолжается, сколько существует человеческая цивилизация. Этот конфликт был основан не только на родственных связях — в нем отражено прежде всего вечное столкновение консерваторов и новаторов, а еще — нормальных и ненормальных. По-новому, но обращаясь к наследию столетней давности, о таком конфликте решили рассказать в издательстве московского независимого книжного магазина «Циолковский». В издательстве выходит сборник «Футуризм и безумие», состоящий из работ, которые создавали поэты, литературные критики и врачи. Они пытались интерпретировать моднейшее в то время авангардное течение футуризма с позиций безумия и «нормального поведения». Книга оставляет интересное впечатление: такое чувство, что дискуссии столетней давности буквально создавались из споров наших дней о современном искусстве. Получается, что книга не только об отцах и детях, но и о том, что за сто лет в России осталось по-настоящему неизменным.

Открытая Россия с разрешения издательства книжного магазина «Циолковский» публикует отрывок из статьи доктора Евгения Радина «Футуризм и безумие» из одноименного сборника.

Душевное заболевание носит название безумия, хотя понятие это включает целую область состояний, промежуточных между истинною болезнью и истинным здоровьем. Да и понятие истинного здоровья очень шатко. Когда мы употребляем слово душевнобольной, всегда мысль рисует яркий образ заблудившегося среди противоречий жизни человека.

Полною коллизий была жизнь подрастающего в период общественного движения 1905–07 годов поколения. Теперь это поколение оканчивает учение и готовится вступить в жизнь, частью уже вступило...

Волнения и разочарования потрясли нервно-психическое здоровье еще в тот период, когда организм только формируется, накопляет силы. Эти силы надорваны, здоровье расшатано...

Таковым явился перед нами облик некоторой части учащейся молодежи, когда в 1912 году Комиссией по борьбе со школьными самоубийствами Русского Общества охранения народного здравия была предпринята анкета о душевном настроении учащихся.

Много жалоб на низкий уровень молодежи, на отсутствие идейных интересов, на то, что пережившие 1905 год обречены, так как им нечем жить и нечего делать...

К дисгармоничности окружающих общественных переживаний примешивается и влияние символической литературы, поклоняющейся смерти (Ф. Сологуба, Арцыбашева и пр.).

«Мысли о самоубийстве приходят, — пишет курсистка, — после чтения современных произведений, где ужас жизни, безволье, беспринципность; люди мечутся в агонии и уходят от жизни. Скверно бывает на душе. Ждала раньше, что в книгах ответ найду на проклятые вопросы, почерпну веру в жизнь... Ведь кроме книг нет друзей. Одна. И не было ответа, кроме призрака смерти... Культ ее везде, везде... Прочтешь такую книгу, и видишь — выхода нет, поддашься настроению культа смерти и ходишь полна безверия в жизнь, работать голова не может... и воля разумная над собою как бы теряется, и создается ужас, из которого нет выхода. И себя презираешь за такую слабость, клеймишь и ничего поделать не можешь. Действительно, жизнь такова».

Одна часть пережившей ужасы реакции молодежи поддается настроению угнетения, не знает, что делать. Другая — литературная и художественная фракция — высмеивает символический упадок интереса к жизни. На смену унылым декадентам выходят бодрые жизнерадостные футуристы.

«На вопрос, что делать, отвечает и песнь сел и русские писатели, — пишет В. Хлебников.

Но какие советы дают и те, и другие?

Жизнь. Смерть.

Арцыбашев — Смерть.

Сологуб — Смерть.

Андреев — Смерть.

Народная песнь — Жизнь.

Наука располагает обширными средствами для самоубийств; слушайте наших советов: жизнь не стоит чтобы жить. Почему „писатели“ не показывают примера?

Это было бы любопытное зрелище». (Союз молодежи. № 3).

В противоположность пессимизму декадентской литературы начала столетия, футуристы — не декаденты, не смерть и упадок воспевают они, а движение и радость.

На тот же вопрос — что делать, обращенный к самим футуристам, они отвечают: жить ради будущего, утверждая его в настоящем.

Если к символически-декадентскому творчеству можно было применить термин упадка, вырождения личности, то к футуристам подходил бы термин возрождения личности.

Реализм признавал содержание художественного произведения выше формы. Символисты форму возвысили до содержания, но содержанием их творчества была эротика и смерть. Воспевание смерти принесло им смерть, хотя и не в буквальном смысле слова, — как ядовито предлагает В. Хлебников. Интерес к упадочным мотивам литературы падает, и общество ждет возрождения личности от литературы — новых пророков.

Пророки-футуристы одной критикой прошлого и туманным пятном будущего никого не могли бы привлечь на свою сторону. Это поняло новое направление и начало реформировать слово и речь — "речетворцами«  называют себя футуристы.

Как понимают будущее футуристы? Они понимают его в смысле нарождения новых признаков в отдельном человеке. Футуризм отчасти биологическое учение, но это только кажущийся позитивизм в понимании человеческой психики.

В интуиции, сверхчувственном восприятии — сущность нового человека-футуриста.

Однако люди будущего — футуристы дальше проповеди движения не идут. Нигде так хорошо не выяснен этот исходный лозунг футуризма, как у итальянского футуриста Маринетти.

«Мы хотим воспевать любовь к опасности, навык дерзости и энергии. Литература восхваляла до сих пор задумчивую неподвижность, сон; мы восхвалим наступательное движение, лихорадочную бессонницу, беглый марш, кулак, salto-mortale, пощечину. Для нас важна наша огненность, бунт и наши плевки. Великолепие миpa обогатилось новой красотой — красотой быстроты. Гоночный автомобиль, который кажется бегущим по картечи, прекраснее Cамофракийской Победы. Вне борьбы — нет красоты. Не может быть шедевром творение статическое. Только в динамическом — поэзия. Долой слова в именительном падеже и в неопределенном наклонении. Поэзия должна быть дерзкой атакой против неведомых сил» (В. Шершеневич. Футуризм без маски, 1913).

Движение у футуристов является не средством достижения, а целью выявить накопившуюся энергию.

Формула движения футуризма есть подвижность, движение ради движения.

В самом деле, в том же манифесте Маринетти мы находим собранными в одну кучу удивительные и прямо противоположные стремления, напр., патриотизм и анархию, войну и революцию.

Футуризм в России ничего не приветствует и не славит, кроме самих себя и, пожалуй, национализма (В. Хлебников. Ряв, 1914). Зато, признавая движение как самоцель, он выставил и еще одну самоцель — форму-самоцель.

«В поэзии есть только форма; форма и является содержанием. Когда им возражают на это, что в памяти остается сюжет, образ, мысль — футуристы объясняют: да, но это только потому, что вы еще не научились ценить форму саму по ceбе. Форма не есть средство выразить что-либо. Наоборот, содержание — это только удобный предлог для того, чтобы создать форму, форма же есть самоцель». (В. Шершеневич. Футуризм без маски. Стр. 56)

Если мы вдумаемся в то возрождение личности, к которому призывают нас футуристы, то увидим, что это возрождение — проекция блуждающих болотных огней в воздухе. Призыв их может сделаться не возрождением, а упадком. Мираж рассеется, и нет ничего — одна пустота. «Мы во власти новых тем: ненужность, бессмысленность, тайна властной ничтожности — воспеты нами». (Садок Судей. II)

Как в какой-нибудь сказке — бессмысленность, ненужность и ничтожность появляются на сцену и завершают движение и художественную форму, как самоцели.

Футуристы — дети своих отцов декадентов-символистов. Как реформаторы, они веселы, полны подъема и жизни, но под ними нет почвы, в них нет содержания, и может всегда появиться на их месте пустота властной ничтожности.

Будем думать, что футуризм, как здоровый подъем настроения после упадочного меланхолического и пессимистического символизма, преодолеет и властную ничтожность, и пустоту.

А пока он стал на скользкую почву. Может быть, наша аналогия с безумием даст возможность наметить верный путь. И это тем более вероятно, что целая группа талантливых писателей с Игорем Северяниным, как первым, теперь уже ушедшим вождем эгофутуризма, не разделяет кубофутуристического преклонения перед бессмысленностью и ничтожностью.

«Цель творчества не общение, я только самоудовлетворение и самопостижение... Все истинные создания искусства равноценны. Нет великих и второстепенных поэтов, все равны... По содержанию не может быть достойных и недостойных произведений искусств, они различаются только по форме... Нет низменных чувствований, и нет ложных. Что во мне есть, то истинно. Не человек мера вещей, а мгновение. Истинно то, что признаю я, признаю теперь, сегодня, в это мгновение.» (В. Брюсов. Истины. Северные цветы, 1901 г. Стр. 196.)

Такова формула символически-декадентского творчества — предшественников и духовных отцов футуризма. Слово футуризм уже было на языке символистов, философ и критик которых Шарль Морис  озаглавил свой труд «Литература сегодняшнего дня».

Если мы вглядимся в формулировку творчества декадентов в их собственном изложении, то увидим, что футуристы-дети идут по намеченному отцами пути.

Они резче подчеркивают особенности своего победного шествия и в своих манифестах ссылаются на близость грани безумия, как желанного и ценного.

До сих пор психиатрическая критика подходила к оценке новейших течений литературы с точки зрения душевного здоровья — и открывала Америку. Ни декаденты, ни футуристы ничуть не шокированы близостью к душевному заболеванию.

Пшибышевский  завидует участи «мономана , страдающего психозом ужасных видений».

Пшибышевский признает «объединяющую веру — веру в Шарко  и веру в божественность одержимости бесами». Это не выбор, а соединение подлинного лика с личиною, та мгновенность переживаний, под защитой которой свершает свой круг новое творчество.

В одном из обращений к обществу, в манифесте эгофутуризма прямо сказано: «III — Мысль до безумия. Безумие индивидуально. И эгофутуристы Ассоциации 1913 года признают «мысль до Безумия, ибо лишь Безумие (в корне) индивидуально и пророчественно» (И. В. Игнатьев. Эгофутуризм. Послелетие, 1913).

Однако же на предыдущей странице той же брошюры мы находим упрек критике: «Эгофутуризм прессой так и принят — „Сумасшествие“».

Это противоречие объясняется тем, что душевное заболевание имеет двоякий смысл. В глазах непосвященного, в обычной жизни слово это стало синонимом бессмыслицы, нелепости и является в том виде, как употребляет его критика, на которую справедливо нападает И.В. Игнатьев, добавляя, отчего критике «не выдавать свою безмозглую болванку за череп психиатра?».

На самом деле, всякое душевное заболевание подкрадывается медленно и выражается, действительно, часто ослаблением деятельности сознания, но совершаются эти перемены по определенным законам.

Душевное заболевание требует, прежде всего, оценки, а не глумления. Да и оценка может быть различной в зависимости от исходной точки зрения.

В практической жизни душевнобольной — бесполезный член общества, он оторван от жизни. Но причина этого — в особом, своеобразном отношении его к внешнему миpy, которого обычно и не замечают.

Психиатры подходят к душевному заболеванию как врачи-естественники. Такова наиболее распространенная точка зрения. Они видят источник болезни в поражении мозговой коры, где Флексиг  установил центры высшей психической жизни (ассоциативные).

Расчленяя головной мозг ножом на анатомическом материале, эта школа стремится больную душу вывести из больного мозга, из поражения самого мозгового вещества. Несовершенству микроскопической техники приписывается то обстоятельство, что нельзя еще пока увидеть этих поражений. Сюда же примыкает в последнее время химическая работа над самоотравлением, как причиной душевного заболевания.

Далекая от психологии и философии, эта анатомо-физиологическая школа не затрагивает громадной области безумия, воздерживаясь совершенно от оценки его. Попытки путем разновидности физиологии — физиологической или экспериментальной психологии — ближе подойти, найти ключ к познанию душевного заболевания остаются пока бесплодными.

Виден и для психиатрии выход с другого конца, где душевное заболевание, действительно, близко подходит к мистическому творчеству новейшей литературы. Этот путь и проторен благодаря символистам-декадентам и их приемникам — футуристам.

Я говорю о философской оценке душевного заболевания.

С этой точки зрения, прежде всего, отпадает предосудительность аналогии футуризма и душевного заболевания.

Психическая эволюция и различные этапы развития личности от нас совершенно сокрыты, и почему в душевном заболевании не открываться завесе, за которой — ступени будущего движения человека по пути развития тех или других сторон его личности.

Если мы представим себе нашу психику в виде мозаичной картины, составленной из отдельных кусочков-чувств, настроений и мыслей, то душевное заболевание предстанет перед нами в виде расколотой мозаики. Отдельные части картины могут быть при этом усовершенствованы, нет только гармонии и целостности в картине.

Процесс воссоединения совершается благодаря работе личности, охватывающей в нечто целое отдельные части, но каждая часть может продолжать свое усовершенствование и тогда, когда вся личность не может построиться в нечто законченное и совершенное.

Та сторона в безумии, которая особенно привлекает апостолов новейшего течения в литературе, заключается в особом способе восприятия мира — пророческом, мистическом или, как выражались, ближе к научным терминам, символисты-декаденты — подсознательном.

Центры сознания, те области мозговой коры, по Флексигу, которые заведуют ассоциациями или построением нашего душевного мира, расстраиваются, ослабевают, и открывается большее поле для деятельности подсознательной области.

Известные всем факты сомнамбулизма истеричных, при котором открываются двери в область подсознательного, получают особую ценность с точки зрения философского освещения вопросов творчества не только нормальных, но и душевнобольных людей.

Гипноз, как лечебное средство, прокладывает себе широкий путь, но и ему находятся попутчики — психотерапия в смысле психоанализа. Удивительным образом вскрывается в психоанализе, как основа подсознательной области среднего человека — эротические представления.

Футуризм и безумие. — М.: Издательство книжного магазина «Циолковский», 2017


Исследование футуризма: «Фу фу фу фу фу»

Московский независимый книжный магазин «Циолковский» выпустил новую книгу — исследование литературного критика Генриха Тастевена, посвященное футуризму, которое не переиздавалось с 1914 года. Сейчас футуризм редко употребляется без приставки «ретро», имя Тастевена прочно забыто, а авангардное литературное течение, только набиравшее в 1910-х годах силу, вспоминается чаще всего в контексте влияния на советский и итальянский авторитаризм. В этом и заключена главная сила изданной книги — мы можем узнать, как воспринимался футуризм без будущих идеологических оценок Маринетти и Маяковского. Читать дальше...

util