«У тебя марсанду отнимут, да и поделом! Нечего было захватывать народное имущество!»
 Фото: Василий Кузьмиченок / ТАСС
31 Мая 2017, 11:00

«У тебя марсанду отнимут, да и поделом! Нечего было захватывать народное имущество!»

Монолог жительницы пятиэтажки — о том, как проходило общее собрание собственников дома под снос

Алла Терехова, жительница пятиэтажки, приговоренной к сносу, прислала в редакцию Открытой России рассказ о гражданской войне, спровоцированной в Москве «реновацией». Публикуем его без купюр.

В марте многие жители пятиэтажек Москвы стали засыпать и просыпаться с тревогой.

Что день грядущий нам готовит?

Только пошел слух, что нас будут сносить и переселять. Куда? Почему? Зачем?

Тревога и страх. Злость и беспомощность. Все это поселилось в моем сердце.

Мы купили квартиру три года назад в кирпичной пятиэтажке 1958 года в Богородском, прекрасном тихом зеленом районе. Не центр, но все очень близко, пробок нет, развитая инфраструктура, рядом хорошая немецкая гимназия. А квартира! Мы с мужем в нее влюбились! Вопросы были: пятый этаж без лифта, дом старый, консьержки нет, странные соседи.

Но все-таки плюсов было больше: прекрасный широкий подъезд, огромные окна, трехметровые потолки, дубовый паркет, большая ванная, метраж более 100 метров, и, главное, мансарда под крышей. И окна, Карл! Окна в крыше, как во французском шале.

И настоящий, действующий камин!

Это мечта. Это целый дом, а не квартира. Как только мы увидели ее, больше ничего смотреть не могли. Мысленно мы уже жили в ней. Мы ее купили! Влезли в ипотеку, продали машину, заняли денег, детский капитал — все туда пошло, все деньги, что были, и те, что только будут. Воплощение мечты того стоит.

Дальше все, кто следит за процессом реновации, всё знают. Стремительное принятие и проталкивание законопроекта, митинги, листовки, Госдума, ежедневная ложь властей, запугивания, манипулирования, голосования, и общедомовые собрания, как последний шанс спасти дом и свои вложения. Против реновации как врага москвичи объединились как во время войны. Гражданской. Потому что кто-то объединился и за реновацию и одновременно против тех, кто против сноса дома.

Я про себя знаю — я боец. Что бы ни случилось, я бьюсь до конца. Деревья умирают стоя.

Я вступила во всевозможные группы ПРОТИВ, была в Мосгордуме, в управе, ходила по подъезду, разносила листовки по всему кварталу, разговаривала с людьми. Пыталась найти сторонников и нашла. Люди, встреченные мной в борьбе за свои дома, оказались прекрасны. Многие из них имеют творческие профессии: журналисты, дизайнеры, фотографы, артисты, топ-менеджеры, полиграфисты и даже одна писательница.

Нас много, мы думаем над тем, что происходит, и действуем.

— Ребята, давайте бороться за свой прекрасный район!

И как-то очень согласованно, с Божией помощью, наш актив начинает подпольную деятельность за право жить в своем районе, в своем доме, за право дышать этим воздухом и ходить нашим детям в школы во дворах. Мы прячемся при встречах, боясь, что кто-то из активистов сноса вызовет полицию и нас разгонят или схватят.

Кто-то пишет тексты, кто-то организует мероприятия, кто-то печатает листовки, кто-то ходит на собрания и разъясняет людям, что происходит: мы голосуем за «кота в мешке», мы отказываемся от собственности, лишь только веря, что нас ждет нечто лучшее. Та жизнь и то счастье, что нам решила подарить наша власть — вы в это верите? И я нет.

Я разношу листовки, я расклеиваю их на подъезде, на дверях, кладу в ящики. Мои соседи смотрят с напряжением.

Женщина лет 55-ти с первого этажа выбегает из квартиры и прямо в подъезде начинает кричать на меня:

— Что ты тут все ходишь? Носишь свои листовки? За масандру (так!) свою боишься? Мне плевать на твою масандру, я в коммуналке живу и у меня текут трубы!

— Так вы могли б их починить, или купить новую квартиру, например.

— У меня нет денег, б ...ть, я инвалид!

Я все время вижу эту женщину, сидящую у окна с сигаретой.

Я же ухожу в восемь утра и прихожу в восемь вечера, я 15 лет зарабатывала эту квартиру и буду еще лет десять платить за нее.

А ключевые слова, которые я слышала от своих соседей, обходя квартиры: «начхать», «насрать», «плевать», «по фигу» и «пох...».

Не надо вот сейчас про социальное неравенство, про социальный геноцид, о том, что в 20-х княгини жили рядом с прислугой и пролетариатом. Сейчас действительно не то время.

Но как-то очень чувствуется засилье народа-электората, победившего царизм, и отсутствие княгинь.

Я чувствую настроение соседей. Но я решаю провести ОСС (общее собрание собственников) как последний шанс сохранить имущество, мой дом, ставший за три года таким родным. Надо собрать соседей, чтобы узнать настроение. Неужели все за то, чтобы уехать неизвестно куда? Я одна. Абсолютно. Мне правда страшно. Но я решаюсь на это.

Я оповещаю соседей и назначаю собрание на 28 мая. Я оповещаю своих товарищей по группе: «Ребята, прошу помощи. Приходите. Поддержите!»

Соседи Катя и Петр поддерживают меня. Они тоже любят свою квартиру и дом. Слава Богу. Это моя подмога и актив на сегодня.

Но, дорогие соседи дома № 10, как я вас боюсь!

Кто-то говорит во мне: «Алла, не ходи. Будет страшно». Но я иду. Маленькая дочка увязывается за мной. Поджилки трясутся.

Выходим. Народу много. По ту сторону лавочки от меня стоят мои противники с ненавистью в глазах. Среди них женщина с сигаретой, парень-качок с зажатыми кулаками, женщина, которую я видела в управляющей компании района (из коммунальной квартиры) и активистка с огромной папкой. Ее я тоже помню, она обходила квартиру с подписями против капремонта и за снос.

И еще одна женщина Ирина, выбивающаяся из этой стаи, очень интеллигентная, у нее на первом этаже проваливается пол и сыплется штукатурка. На моей стороне мои соседи Катя и Петр, почти весь мой подъезд и часть соседнего. Нас человек 30 (в доме 70 квартир), часть людей смотрит с балконов и из окон, не решаясь выйти.

Я начинаю говорить, что это я их собрала, потому что решается судьба нашего дома. И наших квартир. И вообще нашей жизни. Парень с кулаками начинает кричать на ребят, которые пришли меня поддержать:

— А ты кто? А вы кто? Что вы здесь делаете? Валите к своему дому!

Ребята отвечают: «Это наш район, наши дома, мы тоже в этом квартале живем».

Начинается что-то типа потасовки, но ребята смогли отвоевать себе место во дворе.

Тут «качок» меня перебивает, говорит, что у меня есть две минуты, чтобы обозначить свою концепцию. Люди начинают кричать, размахивать бумагами. Если б я могла записать все эти крики в тот момент на видео, я бы сделала клип: люди со злыми лицами на разные голоса выкрикивают одно слово (с разными вариациями) с ненавистью мне в лицо:

— Да она со своей мансардой!

— Твоя массандрааа....

— У тебя марсанду отнимут, да и поделом! Нечего было захватывать народное имущество!

В это время женщина начала истошно кричать:

— Она меня оскорбила! (это я ее!)

— Она Наташу оскорбила! (это ее защитники).

Я пытаюсь докричаться до разъяренной толпы:

— Люди, я такая же, как вы. Просто у нас конфликт интересов, но мы можем спокойно обсудить, решить...

«Качок» кричит:

— Смотрите, как она четвертый подъезд весь настроила против!

Я испугалась, подумав что следующей фразой будет «бей ее», и приготовилась бежать.

Вдруг на передний план выходит блондинка из первого подъезда — Людмила. У нее действительно проблемная квартира и она имеет выписки, что квартира аварийная. Она сильнее всех за реновацию. Ее тоже можно понять. Но аварийные квартиры — это не весь дом, их можно отселить, дому просто нужен настоящий капремонт. А не снос.

Людмила громко перечисляет недостатки и проблемы дома. Я тихо ухожу в сторонку и наблюдаю. Я не хочу больше быть председателем собрания. А народ беснуется. Все кричат, размахивают руками.

Народ разделился на два лагеря.

Парень «качок» подбегает ко мне:

— Кто будет это все фиксировать? Кто будет председателем?

— А что тут фиксировать? Выбирайте председателя сами. Я устраняюсь, —отвечаю я, видя, куда все идет.

Мои единомышленники — молодцы. Они пытаются вести переговоры. Дима объясняет, как дом признают аварийным. Виталик рассказывает, какие дома для нас готовятся. Кто-то задумывается и подходит к нам послушать.

Вдруг Людмила (блондинка) подбегает ко мне и начинает громко кричать:

— Вы думаете мы не знаем, КТО ты? Кравцов Геннадий Николаевич! Терехова Алла Анатольевна! ООО... — назвала она компанию, где я работаю. (Кравцов Геннадий  муж Аллы Тереховой, осужден на шесть лет за госизмену, признан Обществом «Мемориал» политзаключенным. —Открытая Россия). — И квартира у тебя в ипотеке... (она называет сумму ипотеки)

Я попросила мне не тыкать. Она продолжила:

— Ты кто такая? Я бы на твоем месте заткнулась бы и не высовывалась, с таким мужем и со своей мансардой.

Петр, сосед, заступился за меня:

— Не переходите на личности!

Я вымучила подобие улыбки:

— Вот видите, как вы много обо мне знаете, а я о вас ничего. Потому что не собираю грязь против людей.

Тут моя дочка заплакала, видя, что на меня кричат. Мы зашагали в укрытие в подъезд, я слышала, как Людмила кричала мне вслед:

— Да кого вы слушаете? Она же проплаченная! И эти ее (показывая на ребят) из той же конторы. Вы что, не видите?

Думаю, там все соседи прослушали всю историю моей жизни в интерпретации Людмилы.

На негнущихся ногах я поднялась на свой пятый этаж, легла и хотела заплакать, но слез не было. Наверное, я уже привыкла за три года, что нет мужа, к отпору в одиночку.

Я стала, что ли, злее, волчее, равнодушнее к себе. Я не заплакала. И уже не вертелась в голове фраза: люди, что ж вы злые-то такие? Только тяжелая жаба легла ко мне на грудь и не давала мне дышать.

Я не хочу жить в этом доме, с этими людьми, в этом районе, в этом городе и в этой стране.

Простите меня, все мои добрые друзья. Пока не могу.

util