Авария изнутри «шаттла» глазами астронавта
2 June 2017, 20:45

Авария изнутри «шаттла» глазами астронавта

Из автобиографической книги «Верхом на ракете»

«Верхом на ракете» — это автобиография астронавта Майка Маллейна, одного из первых американских астронавтов, которые принимали участие в создании и осуществлении программы Space Shuttle. Опередившая время и не использованная даже на четверть своих возможностей система оказалась и самым опасным среди всех пилотируемых средств в истории космонавтики. За 30 лет было совершено 135 полетов. Два корабля из пяти построенных погибли, унеся 14 жизней. У обывателя вполне могло сложится мнение, что после высадки американцев на Луну освоение космоса если не замерло, то стало двигаться очень медленно. Возможно это и так, но, как показывает Маллейн, эти годы точно не были менее напряженными.

Открытая Россия с разрешения издательства «Альпина нон-фикшн» публикует отрывок из книги Майка Маллейна «Верхом на ракете: Возмутительные истории астронавта шаттла».

Я осмотрелся в кабине. Все казалось таким же, как и на бесчисленных тренировках, но только сияло новизной. «Дискавери» даже пах как новый. Каждая стеклянная деталь сверкала. Не было потертостей на полу и вокруг наиболее используемых клавиш компьютера. Все панели были на местах, причем на своих местах, в то время как на тренажере в Центре Джонсона можно было увидеть перед собой органы управления «чужим» полезным грузом. Это была наша «птичка». Составленная для нашего полета программа гудела в ее мозгу. Нам предстояло управлять новехонькой, только что из шоурума, машиной.

До старта оставалось 90 минут. С каждой уходящей секундой мое сердце переключалось на следующую, еще более высокую передачу. Слава богу, к нам не были подключены биодатчики, это осталось в эпохе «Аполлонов». Мне было бы очень скверно, если бы кто-нибудь увидел мои показатели. Я представил себе, как д-р Джим Логан смотрит на них и говорит: «Должно быть, дефектный датчик. Ни одно сердце не может биться с такой скоростью, иначе оно разорвется».

Джинни закончила с привязными ремнями Хаули. Джуди и Чарли Уокера зафиксировали в креслах внизу, на средней палубе. Посадочная команда пожелала нам удачи, отключилась от интеркома и ушла. Мы услышали, как закрывается люк. Еще через несколько мгновений у нас щелкнуло в ушах — кабина «Дискавери» была надута. Началось ожидание.

Оно быстро переросло в агонию, физическую и психическую. Я ерзал внутри своего снаряжения, пытаясь восстановить циркуляцию крови там, где на тело что-нибудь давило. Несмотря на все мои усилия по обезвоживанию организма и неоднократное посещение туалета, мой мочевой пузырь быстро приблизился к точке разрыва. Каковы были шансы, что кондом мочеприемника все еще находится на месте? Он слишком долго был в контакте с моим телом, чтобы я мог ощущать его, и я был уверен, что после того, как я полз на четвереньках и всячески ерзал в кресле, не говоря уже о действии страха и холода, презерватив отделился от пениса. Если так, то при попытке мочеиспускания мой летный костюм промокнет. И я был уверен, что мочи будет много. Я живо вообразил, как она пропитывает мой комбинезон, капает с сиденья на задний пульт за моей спиной и приводит к короткому замыканию электроцепи. Моя «авария» станет темой сплетен на много десятилетий вперед. «Помните того парня, Маллейна? Он надул в штаны на стартовой площадке. Пришлось отложить старт, чтобы дать приборам просохнуть». Боже, да я лучше лопну! Я пытался терпеть, но вскоре понял, что это невозможно. Молясь о чуде — о том, что я все еще благополучно остаюсь в латексе, я решил попробовать. Но тут я быстро обнаружил, что помочиться лежа на спине нереально. Несмотря на то что желание было сильным, даже болезненным, я напрягал соответствующие мышцы, но ничего не происходило. Есть вещи, к которым вас не может подготовить даже лучшая в мире программа. В отчаянии я ослабил привязные ремни, чтобы немного повернуться на бок. Лишь в этом положении я смог наконец «открыть шлюзы». Через пару секунд я попытался притормозить, чтобы определить, нет ли утечки, но это было все равно что попытаться перекрыть Атлантический океан. Моча текла из меня как вода из пожарного шланга. Я не почувствовал, чтобы стало мокро, так что чудо все-таки произошло. Презерватив оставался на месте. Я обмяк в восхитительном облегчении. Можно было подумать, что я уже вышел на орбиту.

В кабине было практически нечего делать. После проверки канала радиосвязи Центр управления пуском перешел к другим предстартовым операциям. Мы остались одни. Остальные также жаловались на состояние мочевого пузыря, и Джуди с Чарлзом подали голос с нижней палубы. Не хотел бы я быть на их месте. Перед ними не было ни приборов, ни окон. Им предстояло ехать на лифте, даже не зная, какой сейчас этаж. Джуди напомнила нам, что не хочет слышать никаких предложений со словом «это» — «Ты видел это?» или «Что это было?». Мы все засмеялись. Когда ты слеп по отношению к любому «этому», о котором идет речь, слышать подобные восклицания было бы не очень приятно.

Мы умолкли и просто слушали переговоры в Центре управления пуском. Когда мы услышали позывной офицера безопасности полигона, в интеркоме прозвучали шутливые комментарии — мы хотели скрыть страх, который вызывала у нас его зловещая функция. Этот офицер должен был взорвать «Дискавери» в небе, если бы корабль отклонился от курса. В момент, когда офицер безопасности передаст системе аварийного прекращения полета команду на взвод, на приборной панели у Хэнка должна загореться красная лампочка, предупредительный сигнал. Интересно, какой больной на всю голову инженер решил, что от этого будет какая-либо польза?

С каждой минутой напряжение в кабине росло. А потом мы услышали это проклятое слово «проблема». На отметке T-32 минуты была обнаружена проблема с запасным управляющим компьютером (Backup Flight System — BFS). Руководитель пуска сообщил нам, что он остановит предстартовый отсчет на отметке T-20 минут, как и планировалось, и будет ждать, пока эксперты разберутся в ситуации. Полетные правила однозначно запрещали старт, если запасной компьютер не работает должным образом. Учитывая, какой эмоциональный капитал мы вложили в полет к этой минуте, сама мысль о том, чтобы вылезти из кабины и повторить всю последовательность процедур на следующий день, причиняла почти физическую боль. Мы все молились, чтобы эта чертова цепь восстановилась. Однако Господь не услышал нас. После нескольких минут поиска причин неисправности Центр управления сообщил: «„Дискавери“, мы собираемся вытащить вас и попробовать снова завтра».

Я был сокрушен, израсходован полностью, как и все мы. Наши нервы находились в постоянном напряжении в течение четырех часов, и в итоге нам нечем было оправдать свои усилия. Я думал о предстоящем завтра повторе с таким чувством, как если бы мне предстояло сверлить канал зуба.

В течение часа нас извлекли из кабины и отправили обратно в гостиницу. Наших жен привезли на обед. Донна делала веселое лицо, но оно не могло скрыть ее опустошенности. Другие жены выглядели столь же побитыми.

После этого повторился тот же сценарий. Прощание со слезами. Еще один сеанс изучения документации. Политические комментарии Хэнка. Неровный сон. Тошнотворный запах жареного бекона. Стук в дверь по случаю подъема и бормотание Олана.

Мы снова вошли в лифт в компании тех же двух мастеров. Еще пара отмененных стартов, и мы станем старыми друзьями. Мы вышли из здания под те же вспышки фотографов, услышали такие же аплодисменты наших друзей и сели в тот же самый холодный автобус. Даже великий страх смерти, который сопровождал меня вчера, вернулся вновь. Первая попытка старта никак не помогла устранить его. Вернулся и великий страх того, что я так и не полечу, что в последний момент случится что-то, из-за чего мой шанс пропадет. Я всегда буду носить проклятье только номинального астронавта, и мой значок так и останется серебряным.

Когда Джинни Александер затягивала мои ремни, я пошутил: «Эта прелюдия уже начинает утомлять меня». У нее хватило времени лишь на то, чтобы улыбнуться.

Закрыли люк, и мы вновь лежали и ждали. После вчерашних проблем с мочеиспусканием я еще более жестко подошел к задаче обезвоживания организма, но тщетно. Мои ноги были подняты выше тела, и целое озеро жидкости стекало вниз, в мочевой пузырь. Через час я уже чувствовал, что вот-вот взорвусь.

Интерком замолчал раньше, чем накануне. Мы были слишком опустошены, чтобы продолжать отпускать дурацкие шутки.

Единственным звуком в кабине был шум вентилятора. Я смотрел, как светлеет небо и как за окнами парят чайки. Судя по тому, что голова Хэнка склонилась набок, он спал. Как это удается некоторым астронавтам, всегда изумляло меня. Мне было бы задремать не легче, чем человеку, привязанному к электрическому стулу. Мне было страшно. Однако в тот момент ничто в мире, в том числе слава, богатство, власть и секс, не могло бы заставить меня покинуть это место. Лежа в нем за час до орбиты, я был самым богатым человеком на земле.

Приблизилась и осталась позади отметка T-32 минуты. Вчерашнее сообщение о неисправности запасного управляющего компьютера не повторилось.

Проснулся Хэнк. «Я ничего не пропустил?»

Я подумал было сказать ему, что он проспал четыре года, и что Тед Кеннеди теперь президент, но решил, что делать этого не стоит. Если командира хватит удар, то полет точно будет отложен.

Мы вошли в плановую задержку на отметке T-20 минут. До этой точки нам удалось добраться вчера. «Прошу тебя, о Господи, пусть отсчет возобновится». Каждый изо всех сил прислушивался к диалогу в Центре управления пуском, молясь о том, чтобы мы ничего не услышали ни о каких нештатных ситуациях. Мы и не услышали. В расчетное время задержка кончилась.

На отметке T-9 минут мы вошли в последнюю встроенную задержку. И вновь ничего непредусмотренного не случилось, и Центр управления запустил часы вновь. Я подумал о Донне и детях. Они сейчас поднимаются по лестнице на крышу здания LCC. «Господи, помоги им», — молился я.

Т-5 минут. «Разрешаю запуск вспомогательных силовых установок». Майк подтвердил получение и щелкнул тумблерами, приведя в действие три насоса гидросистемы «Дискавери». Датчики показали нормальное давление. Теперь «Дискавери» набирал силу. Насосы слегка щекотали наши спины, производя легкую вибрацию. Это движение стало первым признаком того, что наш корабль не какой-то неподвижный монумент.

Компьютеры начали проверку системы управления полетом, и «Дискавери» содрогнулся, когда сопла маршевых двигателей и элевоны достигли предельных отклонений.

T-2 минуты. Мы закрыли щитки шлемов. Хэнк наклонился, чтобы пожать руку Майка Коутса: «Всем удачи. Начинаем. Делаем все так, как готовились. Внимание к приборам».

T-1 минута. Прошу тебя, Боже, если в этом полете должно случиться что-то плохое, пусть оно случится выше миль. Моя молитва была столь конкретной по понятной причине. По действующему в NASA положению для того, чтобы получить золотой значок астронавта, требовалось подняться выше 50 миль. Если я погибну, не достигнув этой высоты, то Донна и дети будут хранить в памятной коробке лишь серебряный значок.

T-31 секунда. «Разрешаю автоматическую подготовку пуска». Теперь компьютеры «Дискавери» взяли на себя управление отсчетом у компьютеров Центра управления пуском. Корабль теперь давал команды себе сам. В кабине царила интенсивная, молчаливая сосредоточенность. Я вновь был рад, что мои медицинские показатели никто не видит. Мое сердце теперь работало на низшей передаче.

T-10 секунд. «Разрешаю запуск маршевых двигателей». Датчики давления в топливных магистралях показали скачок — это открылись клапаны, и топливо и окислитель пошли по трубопроводам. Ожили турбонасосы и начали гнать по 400 килограммов топлива в секунду в каждую из трех камер сгорания.

На отметке T-6 секунд кабина содрогнулась. Старт двигателей! «Вот оно», — подумал я. Несмотря на страх, я улыбался. Я направлялся в космос. Это должно было случиться на самом деле!

5... 4... Вибрации усиливались по мере того, как двигатели развивали тягу.

И вдруг раздалась трель системы аварийного оповещения. «У нас отключение двигателей». Не помню, кто сказал это, но он констатировал очевидное. Вибрации прекратились, и в кабине стало тихо, как в склепе. Тени ходили по нашим креслам в такт с качаниями «Дискавери» на стартовых креплениях.

Все мы пребывали в изумлении: «Какого черта?!» Это была явно серьезная неисправность. Хэнк отключил световое табло и «пищалку» системы оповещения. Мы с болью смотрели на красные огоньки индикаторов отсечки левого и правого двигателя, говорившие о том, что оба двигателя отключены. Однако индикатор центрального двигателя оставался темным. Могло ли это означать, что он работает? Ни шума, ни вибрации не было, но, если бы он все еще работал, нам следовало его выключить. Что бы теперь ни происходило, нам надо было выключить все. Майк несколько раз ткнул пальцем в кнопку отключения, но индикатор не менял своего состояния.

Все наши мысли были об ускорителях. Мы были в нескольких секундах от их включения. Если они зажгутся сейчас, то мы мертвы. Развивая тягу свыше 2700 тонн, они с легкостью сорвут систему со стартовых креплений и в процессе разрушат корабль.

Центр управления пуском быстро диагностировал ситуацию. «Аварийное прекращение запуска RSLS». Компьютеры «Дискавери» обнаружили неисправность и остановили запуск. Но что же пошло не так? Разрушился турбонасос? Или взорвался двигатель? Горячие обломки разлетелись по всему двигательному отсеку? Мы лежали на 2000 тонн взрывчатки и не знали, что произошло в 30 метрах у нас за спиной.

И точно так же не знали этого наши семьи. Потом мне рассказали, как выглядела отмена запуска с крыши Центра управления пуском. Плотная летняя дымка затуманивала вид стартовой площадки. В момент включения двигателей яркая вспышка пронзила эту дымку и была очень похожа на взрыв. Пока эта мысль проникала в сознание наших близких, дошел звук запуска двигателей — короткий рев. Он отразился от стены здания сборки системы — и все стихло. Донна была уверена, что видела и слышала взрыв. К счастью, астронавты эскорта были рядом и успокоили ее, объяснив, что прошла отмена старта. Не сомневаюсь, что в душе они не слишком-то верили в то, что говорили. Отмена запуска при включении двигателей случилась впервые.

Донна рухнула в кресло и зарыдала. Эми, наша старшая дочь, сделала то же самое. Их убивала мысль о том, что все это придется повторить еще раз. Эми крикнула: «Ну почему нельзя просто долить бензина и запустить его прямо сейчас?!» Мысль о том, что придется опять залезать на крышу LCC и вынести еще одну пытку предстартовым отсчетом привела ее в ярость.

У нас в кабине события принимали скверный оборот. Центр управления сообщил об огне на старте и активировал систему пожаротушения. По окнам кабины потекли струи воды. Что, черт возьми, происходит?

Посреди этого ужаса я бросил взгляд на Стива Хаули. Он смотрел на меня глазами, огромными, как блюдца. Я знал, что мое лицо выглядит точно так же — будто я смотрелся в зеркало. Он сказал: «Я думал, мы окажемся повыше в момент отключения двигателей». Мне захотелось ударить сукина сына. Я хотел прокричать: «Это не смешно, Хаули!» Подумать только, шестью годами раньше я сомневался в мужестве постдоков. У некоторых из них, включая Хаули, были стальные яйца!

Хэнк приказал всем освободиться от привязных систем и быть готовыми к экстренной эвакуации из кабины. Если мы решим уходить, нам придется пробежать по стреле доступа на другую сторону платформы и прыгнуть в спасательные люльки. Всего за 30 секунд они унесут нас на четверть мили от старта. Мы сможем затем подождать решения проблемы в подземном бункере — если, конечно, успеем туда попасть до того, как ракета взорвется.

Джуди подползла к иллюминатору бокового люка и доложила, что стрела доступа на корабль вновь подведена к борту и что система пожаротушения льет на нее воду. Огня она не видела.

— Генри, мне открывать люк?

Вопрос Джуди вызвал короткий обмен мнениями относительно того, следует эвакуироваться из корабля или нет. Переговоры в Центре управления казались спокойными, возвращая нам надежду, что все под контролем. Впрочем, оба центра управления, в Хьюстоне и на мысе Канаверал, всегда выглядели так, будто все под контролем. В том-то и заключалась их работа, чтобы хладнокровно смотреть на экраны с компьютерными данными и бесстрастно принимать решения. Могли ли они оставаться спокойными, когда их творение прекращает существование? У меня не было сомнений. Слова «Аварийное прекращение запуска RSLS» на языке инженеров могли означать «Тысяча чертей! Спасайся кто может! Корабль сейчас взорвется!» Нет, меня спокойствие Центра не утешало.

— Люк не открывать, Джуди.

Хэнк решил, что мы будем сидеть. Возможно, это решение спасло нам жизнь. Впоследствии анализ показал, что пожар возник из-за утечки остатков водорода из двигателей и воспламенения горючего материала на стартовой платформе. Огонь мог доставать до кабины, но, поскольку при горении водорода пламя бесцветное, мы бы его не увидели. Открыв люк, мы могли шагнуть прямо в огонь.

Время шло, и становилось все более очевидно, что непосредственной опасности для нас нет. Мы решили ждать, пока посадочная команда откроет люк. Мои мысли были чернее космоса. Худший из кошмаров стал реальностью: я все еще оставался астронавтом только номинально. И как долго это будет тянуться? Было ясно, что ждать следующей попытки запуска скоро не приходится. Затаившись в своем аду, я воображал самые страшные картины. Я подумал, что проблемы с двигателем могут быть очень серьезны. Корабль не будет летать много месяцев, а то и лет, пока двигатели не будут переделаны и испытаны вновь. Поменяется график полетов. Наш экипаж отправят в конец очереди, а то и вовсе расформируют. Три секунды отделяло меня от осуществления мечты всей жизни, и она ускользнула из рук. Надолго? На недели? На месяцы? Навсегда?

Мы выходили из корабля под дождем системы пожаротушения. Платформа была вся в воде, которая капала с каждого мостка, трубы и раскоса. Мы сразу же промокли. Очень пострадала прическа Джуди. Она выглядела как мокрая кошка.

В автобусе мы сидели в мокрых насквозь костюмах, дрожа под струями холода из кондиционера. Это устройство, казалось, имеет только две настройки: «холодно» и «дьявольски холодно». Физические страдания вполне соответствовали облаку депрессии, окутывающему нас. Не я один упражнял свой ум вопросом о том, насколько мы облажались.

Жены и дети ожидали нас в гостинице, чтобы обнять в слезах. «Папа, мы думали, что вы взорвались!» Пэт тут же поделился со мной теми секундами ужаса, который они пережили на крыше Центра.

На пресс-конференции мы врали о том, что испытали на самом деле. Хэнк взял на себя большую часть вопросов и отвечал в стиле «Парней что надо!»: «А, фигня, мэм. Ничего особенного». Он рассказывал, как мы отрабатывали подобные вещи, и насколько были уверены в правильности реакции Центра на прекращение пуска, и еще о том, что мы ни секунды не сомневались в нашей безопасности. Я же думал о том, точно ли я не обделался.

Нас выпустили из карантина и позволили вернуться к семьям. Как и следовало ожидать, новая попытка запуска не планировалась до тех пор, пока проблема с двигателем не будет выявлена и исправлена. Программа Space Shuttle, взвизгнув тормозами, остановилась на неопределенное время.

Донна, дети и я вернулись домой, где началось шумное празднование. Хотя мои дядья и тетки, двоюродные братья и сестры были обескуражены отменой пуска, у них все же был повод хорошо провести время. Солнце сияло, спиртное лилось рекой. У нас получилась семейная встреча во Флориде. Все они были в отпуске и могли «оттянуться». Отмена полета объединила всю семью — если бы я стартовал, родственники не увидели бы меня здесь. Поэтому они завалили меня вопросами и просьбами сфотографироваться и дать автограф. Их энтузиазм был понятен — большинство из них не видели меня с тех пор, как я стал астронавтом.

— Майк, позволь мне сделать фотографию, чтобы ты стоял с твоими маленькими кузинами.

— Майк, почему бы тебе не посидеть с бабушкой и не рассказать ей, каково быть астронавтом?

— Майк, а можешь подписать 20 фотографий для моих соседей?

Я хотел забиться в какую-нибудь нору и умереть. Через пару часов я наконец смог сбежать на берег и рухнул без сил. Я был так близок к старту, каких-то три чертовы секунды, а теперь могу оказаться в конце длинной-длинной очереди. Я не мог отогнать эту мрачную мысль. Я закрыл глаза и помолился о блаженном беспамятстве. Молитва сработала немедленно — истощение последних дней наконец-то дало о себе знать, и я заснул глубоким сном. Через несколько минут я проснулся от осторожного тычка в бок. Я скосил глаза вверх и увидел свою 87-летнюю бабушку:

— Майк, пойдем домой. Бобби хочет сделать еще несколько фотографий. А ты здесь обгоришь на солнце.

«Боже, забери меня!» — моя новая молитва была о том, чтобы упал метеорит и избавил меня от этих страданий.

Маллейн М. Верхом на ракете. Возмутительные истории астронавта шаттла / Пер. с англ. Игоря Лисова — М.: Альпина нон-фикшн, 2017

util