Слава Полунин: «Вас в дураки сразу не примут, это длинная дорога»
 Слава Полунин. Фото: Открытая Россия
16 Июля 2017, 14:08

Слава Полунин: «Вас в дураки сразу не примут, это длинная дорога»

Народный артист России, клоун, президент Всемирной академии дураков Слава Полунин рассказал в клубе «Открытая Россия» о комическом и трагическом в клоунаде, путешествиях по миру, самом счастливом месте на земле и своем бывшем директоре Александре Македонском.

Александр Кан:

— Добрый вечер. Сначала пара слов в качестве вступления: мы благодарим «Открытую Россию» за то, что она предоставила нам свое замечательное помещение для этого вечера. Вечер организован благотворительным фондом «Линия жизни» (Chance for life). Все доходы от этого вечера идут на благотворительность. В фойе продаются экземпляры замечательной книги Славы Полунина, которая называется «Алхимия снежности». Вы сможете ее приобрести и получить автограф автора.

Меня зовут Александр Кан, я журналист, сотрудник русской службы ВВС, и занимаюсь культурой, искусством, историей культуры и всевозможными связанными с этим вещами.

Слава, хочу вот с чего начать: в этой книжке замечательной, которая ждет своего читателя в фойе, ты пишешь о том, что в детстве мечтал быть библиотекарем, лесником и клоуном. О том, что ты стал клоуном, все знают, и о клоунизме и клоунской ипостаси мы еще поговорим. И еще ты пишешь о том, что все эти твои три мечты сбылись. Давай поговорим об остальных твоих двух — библиотекарь и лесник.

Слава Полунин:

— Во-первых, наверное, большую часть своей жизни я молчал, и это было мое любимое удовольствие. В конце концов однажды я попробовал заговорить, и мне это понравилось. С тех пора я уже не выступаю на сцене, а в основном сижу, болтаю то там, то тут и получаю от этого большое удовольствие. Не знаю, получает ли публика, но для меня это очень даже. Поэтому с удовольствием расскажу, пока вы не устанете.

Значит, библиотека. Я настоящий книжник, я просто упертый книжник такой — у меня семь библиотек. Одна в Москве, одна в Питере, одна во Франции, одна ездит все время со мной и еще по направлениям. В основном меня интересуют два направления: фантастика, фантасмагория и глупость, радость, праздник и так далее. Вот две вещи, которые время от времени сходятся, и поэтому в моих спектаклях можно увидеть и одно, и другое.

У меня потрясающая библиотека карнавалов, может быть, лучшая в мире. То есть это целая стена, которую занимают только книжки о карнавалах, праздниках, о дураках, эксцентриках, о хиппи, о цыганах, — ну, в общем, о всем том, что почему-то живет радостно, каким-то путем ухитряется таким способом существовать.

И история с библиотекой меня в конце концов привела к тому, что мне пришлось написать книжку, хотя я делать этого не умею.

Сегодня здесь Наташа, мой друг много-много лет. И вот удача посетила в виде Наташи, которая умеет писать и любит, и хорошо пишет. Слава богу, я смог рассказать все Наташе, а она уже превратила это в буквочки и строчки и так далее. Я очень доволен, потому что мне жалко, что все то, что я делал на сцене, видят только десятки миллионов людей, не больше. И поэтому как-то хочется обнять земной шар — я вообще люблю обниматься. Земной шар нужно как-то обнять, и возможность сделать это через книжки — очень хорошая возможность.

И вот эта тема с книжкой находится там.

Книжка — это как бы ум, это как бы знания, книжка — это как бы серьезно, но я собираю только глупые книжки.

 

Во-первых, я покупаю книжки только с картинками, у меня потрясающая коллекция книг, где художники. А те, где буквочки, я читаю наискось, а потом говорю: «Наташа, расскажи, что там».

Про лесника теперь. Я родился в маленьком селе где-то в Орловской области. Знаменитое место, потому что со всех сторон сплошные писатели: то Толстой, то Тургенев, то Новиков-Прибой, то Фет. Там, куда ни шагни, обязательно наступишь на чью-нибудь усадьбу, и обязательно там кто-то пишет чего-то. Это в основном природа, и я все детство провел на речке, в лесу и почти не появлялся дома. Для меня природа — это самое-самое что ни на есть удивительное и замечательное, и я этим живу очень по-настоящему.

Последняя команда, с которой я работаю, — у меня их было много — не пропускает ни одного понедельника, чтобы удрать из города. Это у нас первый закон: в понедельник мы удираем из города как можно дальше — в лес, на речку или куда-нибудь, ну черти куда, только чтобы не видеть этот…

Я вообще не люблю города, но пришлось людям жить в городе, выхода нет, потому что это более организованно, все там продумано. Но природа — как попадаешь, исчезаешь: все, улетел, уплыл, и там ты настоящий. А когда в город приедешь, приходится там писать и работать, и еще там что-то делать. И поэтому получилось так, что лесник — самая лучшая профессия: ты ухаживаешь за лесом, за природой, следишь, чтобы все это было в порядке.

Поэтому в конце концов получилось так, что я здесь семь лет прожил в Лондоне. Не помню уже, 97-й и дальше. Но чувствую, дюже город, и перебрался во Францию сейчас со своим проектом, который называется «Желтая мельница».

Кстати, можете посмотреть в интернете: «желтая мельница», и там все написано, что же мы такое вытворяем — мы соединяем.

Нужно отскочить немного назад. Был такой Евреинов — великий философ, театральный деятель, режиссер, вообще громадина такая. И сама эта громадина ухитрилась жить весело и радостно, и только, может быть, Вахтангов в истории русского театра мог с ним оказаться на том же уровне. И вот Евреинов где-то брякнул: «Театрализация жизни». И все. Я как наткнулся на это слово, и меня повело, я больше вообще ни о чем думать не мог.

Театрализация жизни — жизнь сделать как искусство, создать свою жизнь как произведение искусства. Это ведь сейчас мы еще пытаемся смотреть на искусство со стороны: то на стенке висит, то поставили на постамент, то через ухо, то через глаз.

А по-настоящему искусство — это то, что кто-то вырвался, чего-то там такое сделал, чтобы приблизить нас к тому, чтобы мы это делали сами.

И я думаю, что лет через пятьдесят, в принципе, выхода не будет — каждый будет создавать свою жизнь как произведение искусства, то есть с точки зрения режиссуры, с точки зрения художника, с точки зрения литературы. И ты будешь думать, какая концепция, какая тенденция, с какой стороны какого цвета.

Так вот, мы сделали лабораторию во Франции — четыре гектара земли в лесу на фантастической речке. Это лаборатория творчества, это попытка понять, каким путем будут люди жить счастливо в будущем. И по теории этого замечательного человека я добавил еще природу. И у меня там теперь тройственный союз: природа, искусство и обыденная жизнь человека. Мы это там соединили, убрали все границы и превратили в единое целое.

Вот уже 15 лет я там провожу эти опыты. Такой фантастический результат, что даже не объяснить. К нам приходят условно в какой-то день тысячи человек, все с крыльями. Они заранее узнали, как, куда, почему мы сегодня отправляемся, и вот они создают, творят, придумывают, чтобы в этот день оказаться в этих крыльях и участвовать в наших историях. У нас больше нет публики и нет артистов, и мы все отправляемся в эти наши фантастические путешествия. Лесник — потому, что это можно сделать только на природе, потому что она дает такую силу, гармонию, ну, не знаю, как будто камертоны. Она говорит: вот так надо, а вот так не надо, это правильно, а вот это все неправильно. Поэтому вот этот сад огромный.

И вообще, вся история с природой, которая хоть кое-где еще осталась, дает нам возможность сравнить, кто мы есть и какие мы должны быть. И поэтому у того, кто время от времени ухитряется с природой соединиться, все в порядке и с мозгами, и с ногами, и со всеми другими частями тела. Можно, наверное, найти еще какие-нибудь принципы, но это один стопроцентный. Я не буду больше говорить про Евреинова.

Слава Полунин. Фото: Открытая Россия

Слава Полунин. Фото: Открытая Россия

Александр Кан:

— Вернемся к клоунаде. Ты, как и все мы, рос в Советском Союзе. В Советском Союзе была прекрасная клоунская школа. Можно вспомнить солнечного клоуна Олега Попова, грустного клоуна Леонида Енгибарова, был Юрий Никулин с Михаилом Шуйдиным, были и многие другие. Ты же, насколько кажется, в этой традиции не столько черпал, сколько как бы от нее отталкивался. Ты пошел по пути, как ты это называешь, метафизической или философской клоунады. Что это такое, как ты к ней пришел и на чем она основывается?

Слава Полунин:

— С какой стороны зайти-то хоть? Среди этой группы замечательнейших клоунов, которых ты перечислил, ты назвал Енгибарова. И именно Енгибаров первый приоткрыл эту дверцу и показал, что там, за этой дверцей, что-то есть. Потому что до него все-таки клоунада старалась смешить, а когда пришел Енгибаров, она стала еще и поэтичной. Он и стихи писал потрясающие, и все, что он делал, он, наверное, где-то от Чаплина немножко спровоцировался, потому что его финалы — почти как в чаплиновских фильмах: у него никогда гэгом не кончалось, шуткой не заканчивалась. Обычно клоун заканчивает шуткой каждый свой номер, а он уходил как бы прощаясь на недосказанной какой-то ноте.

Когда я первый раз увидел Енгибарова — где-то он в цирке, а где-то по телевизору, — я просто не мог поверить, как это может быть — клоунада, цирк, и вдруг современные. Настолько современные, что любой человек, которому интересна жизнь, будет на это смотреть не как на музей, а как на реальную жизнь. И поэтому он меня вдохновил как раз на то, чтобы начать искать какого-то другого клоуна. И первые годы я очень сильно за ним шел, то есть искал там же, где он находится.

Но потом я подумал, взял всех русских клоунов, всю историю клоунады, выбрал у каждого клоуна лучшую миниатюру и как бы отодвинул в сторону от всей русской клоунады.

Я сказал: «Вот вершины. Нужно учиться у этого языка». Например, «Солнечный лучик» у Олега Попова — это такой высоты поэзия, что дальше уже не перепрыгнуть.

И поэтому я, отталкиваясь от этих миниатюр, начал искать какую-то другую клоунаду, которой раньше не было. И, удивительное дело, у меня в моем театре, что в первом, что во втором, что в третьем — я уже три театра открыл и закрыл — у меня одних только ребят с высшим образованием больше половины. У меня ребята есть, которые по восемь языков знают. Ну представьте себе, клоун, знающий восемь языков! Что-то такое случилось, когда этот тип искусства совершенно другим способом, другим боком оказался в истории искусства. Потому что люди интеллектуальные и люди уже с другими интересами начали заниматься этим простым делом.

Кстати еще Поль Элюар говорил о том, что клоунада — единственное прибежище сложных натур. То есть чем сложнее натура, тем ей необходимее вот это непонятно что. Поэтому найти такую клоунаду и хотелось. И тогда я подумал: есть какие-то искусства, театр, живопись, музыка, которые прорвались в какое-то будущее — минимализм, сюрреализм и так далее. А что мы сидим со своей клоунадой в восемнадцатом веке и топчемся на месте?

И тогда я стал вытаскивать Магритта, Дали. То есть магриттовские картины для меня — более обыденная вещь, чем какие-то вещи, связанные с карикатурой, как это было для Юры Никулина с анекдотами. И поэтому — то, что нашел театр, например, то, что было у Арто, Гротовского, — театр жестокости или сверхискренний театр Гротовского, когда все наружу до самой подноготной ты вываливаешь. И вдруг клоунаду, которая считалась самым простым искусством, можно соединить со сверхискренностью или со сверхжестокостью. Метафизика, философия, поэзия — все то, что считалось находящимся в другой стороне, вдруг оказалось внутри этого круга.

И поэтому, в конце концов, непонятно каким способом вдруг начали появляться вещи, типа сделанного у нас Робертом Городецким «Блю-блю канари», загадку которого мы до сих пор не можем разгадать. Что там такое? Ничего там нет! Три человека топчутся на месте, поют не своим голосом под фонограмму, ничего не умеют делать, ни одного гэга, сальто никто не сделал. И происходит какая-то магия необъяснимого. Это уже другой уровень.

Мы постарались вообще убрать все, что можно называть мастерством, то, что раньше считалось в цирке самым главным, и доказать, что, не владея никаким мастерством, можно создать эту магию волшебства, когда пауза важнее действия. И вот мы тогда начали искать через такие простые вещи — типа разбросаешь ниточки по залу, и вот за эти ниточки начинаешь притягивать к себе внимание всего зала, и потом на этих ниточках начинаешь простые мелодии играть. Американское кино — действие, действие, действие. А я выхожу на сцену и десять секунд ничего не делаю, просто мечтаю, и каждый видит, что я мечтаю.

В этой клоунаде возник совсем другой способ. Приходили люди на спектакль, видят, что мы ничего не умеем делать, и говорят: «Мы тоже так можем». Ну, попробуйте! Мы стали профессионалами фантазии и профессионалами чувства, профессионалами любви. Мы начали прикасаться к другим сторонам. Обычно в этих видах искусства не было принято этим заниматься.

Александр Кан:

— Это «мы», которое звучит в последних твоих фразах, был упомянут Роберт Городецкий, классическое «Блю канари» — все это уже «Лицедеи». Искусство клоуна традиционно все-таки было искусством индивидуальным, ну, в лучшем случае, иногда может быть парным, когда мы вспомнили Никулина и Шуйдина. Ты же решил пойти по другому пути и создал театр, труппу «Лицедеи». Почему вообще возникла потребность в коллективе, и как он формировался, на каких принципах?

Слава Полунин:

— Смотришь вокруг и видишь, кто чего делает, почему он это делает. Посмотрел «Битлз» — что они такое, как это они ухитрились, что они такое смогли, и вижу — четыре разных типа, психофизических, у каждого из них своя аудитория. То есть получается четыре аудитории, соединенные вместе. Значит, я сделаю двенадцать человек, один — для детей, другой — для кабаретного типа мышления, третий — для панков, четвертый — для бабушек, которые сочувствуют каждой твоей беде, и так далее.

И я просто сделал математическую формулу: какие должны быть персонажи для того, чтобы охватить практически всех людей, которые сидят в зале.

Чтобы каждому был свой представитель в этом мире болванов, идиотов, поэтических мечтателей и так далее. И теперь у каждого есть свой герой, который трудится в этой компании. И поэтому каждый сопереживает всему тому, что там происходит. Я просто рассказываю маленькую механику, но таких механик десятки, сотни. Я подумал, что для того, чтобы создать театр, надо двигаться дальше, где будет не только мой персонаж, а целый мир таких персонажей, разных, но они каким-то путем живут, любят друг друга, и у них почему-то получается счастливая жизнь. И этот пример счастливой жизни, когда был каждый сам по себе, все было спокойное, замершее, и вдруг — расхристанные, радостные, как ватага сумасшедших, вырвавшихся из-за забора, это давало какое-то вдохновение и упоение для всех, кто это смотрел.

Александр Кан:

— Ты расстался с «Лицедеями» уже очень давно, в 88-м году, насколько я помню.

Слава Полунин:

— В 91-м.

Александр Кан:

— Немного я ошибся, но достаточно длительный срок, уже 25 лет. Тем не менее театр под названием «Лицедеи» жив и работает. В какой степени ты с ними поддерживаешь отношения? Считаешь ли ты, что они продолжают то дело, которое ты начал? И один из бывших «Лицедеев», твой ученик Антон Адасинский придумал свой собственный театр «Дерево». Как ты относишься ко всему этому? Это твои ученики, твое наследие?

Слава Полунин:

— Наверное, какой-то правильной дорогой мы тогда двигались, и что-то такое верное мы нашли, что у учеников моих примерно десять театров возникло. То есть десять лидеров создали свои театры. И получается, что мы нашли какие-то правильные дороги, где мы осознали какие-то важные вещи, дали возможность личностям сформироваться и открыть свои миры.

Принцип был такой, что это варево с утра до ночи — творческое, безостановочное, вихрь такой. И когда ребята пришли к тому, что хотели попробовать свои крылья, я сказал: тогда давайте закрывать театр, и пробуйте сами дальше, как у вас получится. У кого-то получилось как-то самому двигаться дальше, у кого-то не получилось, и они продолжают поддерживать друг друга. В том, что ты называешь театр «Лицедеи», конечно, одна десятая часть того театра, который я создал. Там просто великолепный лидер Леня Лейкин.

Александр Кан:

— Леня сейчас в «Лицедеях»?

Слава Полунин:

— Да, он и есть суть этой команды. Он солнечный человек, это уникальное явление природы. Леня чтобы ушел со сцены, не влюбив в себя весь зал, такое практически невозможно. Он потом будет болеть месяц, если зал его не полюбит вообще до конца жизни. И Леня такое вытворяет, что я даже не знаю, — визжит, пищит, на голове ходит и просто разбрызгивает свет, радость и удовольствие жизни, и к нему прилипают сразу все. С ним тот же Анвар Либабов, тоже стал великолепным киноактером, сейчас с Могучим вдвоем сделали спектакль. Анвар уже драматическим актером работает и в театре, и на телевидении. Еще кто? Еще Роберт.

Александр Кан:

— Городецкий? А Кефт?

Слава Полунин:

— Кефт — нет, у него свой отдельный театр в Питере. У него сейчас свой спектакль.

Александр Кан:

—` А Антон?

Слава Полунин:

— Антоша просто великолепен. Антона я считаю одним из самых головастых «лицедеев». Однажды я ему показал дорогу в театр буто, Антоша заглянул туда и сказал: «Ну, ребята, до свидания», и ушел.

У него великолепные спектакли, он стал просто сутью театра. Он настолько мощнейшая фигура драматически, пластически, для него жизнь — это театр! Сейчас он, правда, с двумя близнецами, — у него два маленьких ребеночка, —поэтому свой театр закрыл, занимается только ими, но сказал, что через год он опять возвращается, опять начнет ставить спектакли.

Александр Кан:

— Твой уход из «Лицедеев» в девяноста первом году совпал с перестройкой и с возможностью жить и работать за границей, в других странах, каковой возможностью ты почти мгновенно и воспользовался. Что это было, давняя мечта, давнее желание повидать мир, или же там были возможности для работы лучше?

Слава Полунин:

— В книжке этой, которую здесь можно увидеть, есть такой кусок, довольно большой, о том, как я раздвинул расстояние до следующего двора, потом до следующего леса и так далее.

Я очень люблю путешествовать, я вообще больше люблю путешествовать, чем на сцену выходить.

И поэтому, когда начинается год, я подхожу к карте: так, в этом году хочу вот сюда, вот сюда и вот сюда. И потом ищу какого-нибудь продюсера, который сможет организовать гастроли, чтобы туда еще съездить.

Сначала это было по всей России. Нет такой точки на российской карте [где я не был. — ОР], она у меня вся утыкана, все самые дальние уголки. Мы каждый год расписывали все наши путешествия и с таким удовольствием туда отправлялись! У нас вообще были фантастические принципы. Значит, весну мы проводим в Одессе, потом мы в Прибалтику и к осени едем в Ташкент на арбузы. То есть мы и природу, и время, все подтягивали к своим гастролям, чтобы все это было — полнота жизни и так далее.

В 71-м году у меня были первые гастроли в Париже. 71-й год. После этого, когда я вернулся из Парижа, года два мне не разрешали выступать. В том смысле, что, когда я выхожу в зал и говорю: «Ну вот сегодня мы…», а мне: «Не надо выступать, расскажи про Париж». И мы часами рассказывали про Париж, потому что там еще никто не был, даже Высоцкий еще не съездил. И это, конечно, была фантастическая история.

И потом в одну страну, в другую, — когда немножко начали приоткрывать занавес. Наши первые гастроли по Америке — 88-й год, 25 городов Америки мы объехали с гастролями, 120 городов во Франции объехал со спектаклями. То есть я знаю весь мир настолько хорошо — где поворот, где церковь, где колодец.

Мы безостановочно движемся по земному шару. «Снежное шоу» было в 46 странах. Не по одному разу, а раз по десять. Нас знают в Мексике и любят в десять раз больше, чем в России. Когда опять «Снежное шоу» приедет? Если мы приезжаем на месяц, они предлагают на два, потом на три. И мы уже потом не знаем, как оттуда уехать. Сейчас мы поехали в Монреаль, нас пригласили на неделю, потом попросили остаться на две, теперь ребята там уже три недели, не знают, как доехать домой. И так постоянно, мы все время мелькаем по всему земному шару с огромным удовольствием. В прошлом году мы вообще решили в новые места, мы поехали в Кувейт, Катар, ЮАР, мы поехали в Южную Африку d первый раз. Я вообще в Африку не ездил, я боялся. И здесь мы вдруг решились и поехали в ЮАР, и мы в полном восторге, мы теперь туда просто каждый год будем ездить, как обычно ездим в Сеул.

Александр Кан:

— Ты сейчас упомянул Монреаль, я так понимаю, что ты попал в «Цирк дю Солей». Вот интересно, что из своего театра, где была абсолютно твоя структура, созданная тобой эстетика, ты попал уже в коллектив со своими сложившимися традициями, со своей сложившейся формой. Как ты вживался в это и как ты находил для себя место там?

Слава Полунин:

— Да нет, я бы не сказал. В то время «Цирк дю Солей» только нащупывал свой образ, свою идею. Я думаю, что такие, как я, и еще десятки таких, как я, и сформировали «Цирк дю Солей». Потому что, когда я приехал, там декораций еще никаких не было. Мы первые, кто начал вводить декорации в это цирковое пространство. О поэтической клоунаде они знать не знали, потому что она появилась только во Франции и в России, там (в Канаде. — ОР) ничего этого не было.

«Цирк дю Солей» создан сливками циркового сообщества мира. Просто они оказались самыми лучшими менеджерами, они оказались самыми лучшими политиками, они смогли организовать очень мощно систему, и они выбрали все лучшее, что в мире было, они всех втащили к себе в цирк. И поэтому этот цирк стал самым лучшим. Но они быстро его заморозили, они стали следить, как бы он не покачнулся, как бы он не развалился. Они стали закреплять систему, и это, конечно, была большая проблема, потому что создавать они умели, а чтобы оно жило долго, у них не получалось.

Я приехал и полтора года у них прожил и проработал. Это было очень интересно, потому что это было творчество, все в поиске, новые идеи, а потом превратилось в механизм. Сегодня то же, что вчера. И если ты неправильно повторил жест, как вчера, они говорили, что это неправильно. А для нас, для клоунов, это вообще нереально, мы даже не помним, что мы делали вчера, не то что….

Это как ребенок: клоун вырвался на сцену и, пока его не согнали, он там будет вообще держаться за все зубами, только чтобы с публикой остаться.

Стихию отрегулировать никак невозможно, поэтому, конечно, долго я там продержаться не мог, стал скучать, потом заболел. У меня все болезни начали происходить, я уже не знал, как оттуда вообще уйти. У меня была просто фантастическая ситуация, я стал ходить в больницу как на работу — то давление, то мавление, то еще что-то такое. И в конце концов понял, что мне надо: я увидел, шел по дороге и увидел знак, стрела такая. Я подумал, это же мне показывают, что мне надо отсюда уходить срочно. Ну вот, слава Богу, спасибо, что подсказал.

Ну и после этого стало все понятно, а я-то думаю, что я болею. Раз это не мое, это не гармония, чего мне тут делать? И я начал искать выходы. Я спрашиваю: «Ну, ребят, я конечно подписал контракт, но как бы мне это уже все закончить, чтобы я как-то уже пошел домой?». Они говорят: «Хорошо, ты на свое место поставь другого и сразу пойдешь домой». Они думали, что года через три найду я человека. Я вышел, поднял руку, остановилось такси, там сидел Юра Медведев из «Таганки», который мечтал быть клоуном. Я говорю: «Юра, ты чего это тут делаешь?» Он говорит: «Уже три года вожу такси по Нью-Йорку». Я говорю: «Ты же мечтал быть клоуном». Он говорит: «Да». Я говорю: «С завтрашнего дня ты клоун ”Цирка дю Солей”». Мы быстренько побежали в магазин, купили ему костюмчик, я ему подправил все. На следующий день он выучил полностью миниатюру, я его притащил, и через два дня я уже был свободен. А он еще 15 лет проработал в счастье и писал мне письма: «Я клоун, я в «Цирке дю Солей”».

А еще интересное, приехали ребята с «Таганки»». Юра говорит: «Слушай, ребята с «Таганки» приехали, на один день отпусти меня, поработай за меня». Я говорю: «Да ну, Юр, не проблема!». Подхожу, значит, начинаю гримироваться, носик беру, — носик, а на нем паутинки, то есть, значит, на моем носике уже все сформировалось. И я надеваю это на нос, и как мне на затылке ударило! То есть резиночка прикоснулась к моей голове, и мое существо вспомнило, что его сейчас заставят идти на арену. И просто меня всего свело, и я в этом состоянии находился и играл весь спектакль. Я на следующий день говорю: «Юра, сейчас же забирай свою роль». И на следующий день, как только Юра стал работать, у меня все отпустило, никакой проблемы. То есть твое существо лучше знает, что тебе нужно, чем ты даже можешь подумать.

Александр Кан:

— И что же нужно? После этого, насколько я понимаю, ты вернулся в Россию, и началась «Академия дураков». 93-94-й год, так ведь?

Слава Полунин:

— Наверное. Смотрите, 95-й год, я свободен, выхожу из «Цирка дю Солей». Так, куда я хочу? Я взял книжки и начал листать. Про театры. Это такие справочники. Я стал смотреть, в какой стране, в каком городе больше всего театров. Я посчитал и смотрю — в Лондоне самое большое количество театров: в два, в три раза превосходит любые другие столицы мира. Я должен ехать срочно в Лондон. У меня, конечно, везде друзья-клоуны. Мы сразу же договорились с «Хакни Эмпайр»— прекраснейшим, удивительной красоты театром на краю Лондона, — что я приезжаю на год и буду там.

Слава Полунин и Александр Кан. Фото: Открытая Россия

Слава Полунин и Александр Кан. Фото: Открытая Россия

Александр Кан:

— Чаплиновский театр.

Слава Полунин:

— Да, где Чаплин был, где Лорел был. И вообще феноменально построенный театр, где Фред Карно еще, вообще самый великий гэгмен Англии своих молчаливых пташек воспитывал. И вот я на год поехал туда, и для меня это, конечно, было идеально. Сначала я все свои деньги истратил, которые я заработал в «Цирк дю Солей» за неделю, потому что надо было делать рекламу. Я все отправил на рекламу и потом начали ждать. В первые дни пришло сто человек в зал на полторы тысячи. Потом двести человек. Ну, думаю, все, надо опять начинать все с начала — четыреста, к концу недели — тысяча. И вдруг говорят: «Так, на четвертый ярус двадцать лет уже никто не ходил. А почистить, помыть сейчас же?». И очередь за три квартала. И потом пишут в бумагах, что, значит, лучшие спектакли сезона — в «Хакни Эмпайр», и очередь из продюсеров —куда я дальше еду. Это вообще!

А страшно было невозможно, потому что мы приехали, деньги кончились, в отеле номер на четыре кровати, в проход только одной ногой можно пройти. Дети — в школу, одна тумбочка, на ней и пишут, и мы работаем, и все это неизвестно чем кончится. И вдруг — бдыщ! И все получилось. Так было несколько раз за жизнь. И каждый раз, когда ты понимаешь, что дальше не хочешь, дальше не твое, все бросаешь в пропасть: «Аааааа!». И опять с начала.

Александр Кан:

— Так все-таки «Академия дураков»…

Слава Полунин:

— А, да, забыли! Это просто мое любимое детище, у меня много таких детей. Это было очень смешно: я приехал в Россию и в кинотеатре «Родина» открыл «Академию дураков», и директор у меня был Александр Македонский. Это не шутка, это реальный человек с такой фамилией был директором «Академии дураков».

Я говорю: «Македонский, там есть нефтяники, нужно пойти попросить денег». Македонский приходит и говорит: «Я директор «Академии дураков», я Александр Македонский, дайте денег». Ну, не давали. Мы год с ним мучились, я говорю: «Слушай, из-за твоей фамилии у нас никак дела не идут».

Тогда я пошел к Ролану Быкову, мы с ним очень дружили. Я говорю: «Ролан у тебя дела очень хорошо идут, у меня плохо, помоги пожалуйста». Он мне: «Что ты опять придумал?» Я говорю: «Вот хочу, как он называется, «Крейзи-вуман-фестиваль», фестиваль «Бабы — дуры» хочу сделать». Он говорит: «Сколько надо?» Я говорю: «Три тысячи». Он всегда думал прям при мне: «Вот если я ему дам, а потом он мне скажет это самое… точно...ну ладно…» И видно, как у него в голове все сложно, и потом: «Ну ладно, хорошо, а ты у меня потом выступишь!» — «Хорошо, договорились». — «С канарейками!». Дал три тысячи, мы сделали потрясающий фестиваль «Бабы-дуры», очень красивый.

Александр Кан:

— Потрясающий. Я там был, могу засвидетельствовать, это было фантастически. Всю ночь в кинотеатре «Родина» по всем лестницам, фойе, балюстрадам…

Слава Полунин:

— И Ролан мне говорит: «Слушай, я тебе позавидовал». Я говорю: «В каком смысле?» — «Вот ты сделал «Академию дураков», и как я не додумался? Хорошо. Разреши мне, я сделаю отделение «Гильдия старых дураков». «Хорошо, я тебе разрешаю». И он открыл в Москве отделение «Гильдия старых дураков», принял всех старых дураков, самых-самых лучших дураков, которые только у нас были. Всех — в свое отделение.

У нас кстати хорошие дураки, типа Жванецкого, Карцева. А Ролан хотел принять Ширвиндта и Державина. Выходят они, мы пишем бумаги, все торжественно, делаем вид, что мы умные. «Вот вам дается звание полудурков». И обиделись они страшно: «Всем по дураку, нам — по полудурку». Мы им говорим: «Ну как же, вы же все время вместе! Вот попробуйте разойдитесь, мы вам каждому по дураку дадим». И начались очень сложные отношения. Ну и в Академии тоже все непросто.

«Академия дураков» — это такая международная организация, очень красивая. Я назначил себя бессменным президентом и работаю уже лет 30, наверное, в 88-м году я это сделал. Мы время от времени собираем конгрессы. Со всего мира приезжают самые лучшие дураки, отпетые, полудурки и круглые. И мы показываем в огромных залах — на 1000, на 2000 мест — наши достижения, обсуждаем все. И выпускаем даже книжки. Вот пару книжек выпустили, очень даже глупых.

Что такое Академия в двух словах? Умные так много взяли на себя и столько веков делают вид, что они знают, как должны люди — с кейсами эти люди, с кейсами и в очках, но некоторые в шляпах. А дураки — они, бывало, сядут на солнышко, полежат, помурлыкают, посвистят и ничего не хотят делать. И вдруг выяснилось, что умные не смогли справиться с миром! Мир то там наперекосяк, то здесь наперекосяк. И тогда дураки выдвинули идею: дайте нам дурака, тоже возможность рассказать миру, как это делается.

И вот мы теперь собираемся, думаем про это и очень много чего хорошего придумали.

Во-первых мы установили, что дураку важно быть счастливым, без этого дурак просто не дурак, и поэтому все дураки счастливые. У нас только радостные дураки, мы остальных не принимаем.

Остальные все как-то бочком, у них есть свое отделение.

Мы сначала установили, что означает быть счастливым. По каким признакам можно догадаться, что человек счастлив? Мы выяснили несколько признаков. Первое: счастливый насвистывает. Мы с Борей Гребенщиковым два вечера провели, выискивали это положение. Счастливый всегда насвистывает, в крайнем случае напевает, ну, если уже не может напевать, подпрыгивает. Он идет и подпрыгивает, знаете, как дети делают. По этим признакам спокойно сразу вычисляешь: этот человек счастлив.

Какие же отношения между дураками? Что там главное, а что второстепенное?

Дурак никогда не делает то, от чего у него внутри не дзынькает. Это такое важное правило, что, если его нарушить, то все рушится. Второе положение: отправляясь к любому делу, бери с собой только тех, кого хочешь обнять. Если ты возьмешь хоть одного человека, которого ты не хочешь обнять, дела не будет.

Такие простые вещи, и у нас свод этих законов, сто пятьдесят тысяч этих пунктов, поэтому спокойно можете брать любой, и он работает стопроцентно.

И вот дураки так хорошо это знают, что лежат себе на солнышке. У нас есть великая книга, называется «Искусство ничего не делать». Потому что дело не всегда приносит радость, счастье и то, о чем ты мечтаешь. Многие вещи происходят в то время, когда ты ничего не делаешь. В этот момент в организме что-то шуршит, булькает и в конце концов тебе выдает: иди туда или делай то. Очень много красивых и умных глупых вещей знают дураки, поэтому присоединяйтесь, подавайте заявления и всякие другие вещи на кандидатов. Конечно, вас в дураки сразу не примут, это длинная дорога.

Александр Кан:

— Понятно, конечно. Мы в Лондоне сейчас находимся, и, наверное, самое знаменитое твое творение, «Сноу шоу», насколько я понимаю, родилось здесь, в Лондоне. И, как ты нам рассказывал, оно в немалой степени спровоцировано или инспирировано, вдохновлено Лондоном и английской культурой.

Слава Полунин:

— Наверное, все-таки это второй этап. Первый этап произошел в Петербурге. И, когда я вернулся, приезжаю в Петербург, на полках ничего, еды нету, по карточкам там чего-то. Ну, достаточно непросто. Мы поехали в деревню, купили мешок картошки и нормально прожили всю зиму.

В это время я как раз думал, что бы такое сделать, потому что «Лицедеев» я распустил и хотел в какую-то другую сторону. И думал, что эта сторона — трагикомедия, метафизика, трагедия и комедия одновременно, и начал туда пробираться. Но сначала исписал все квадратики в ванной — кафельную плитку, весь кафель исписал, на каждый кафель по одной идее. И когда уже весь кафель кончился, я понял, что пора сделать спектакль.

Я, значит, поехал вокруг и везде искал, и туда, и сюда, и как-то не то место. А вот дураки знают, что первое, что ты должен найти, — место, где ты в гармонии. То есть если начинать дело, где нет гармонии, ты ничего не сделаешь. Поэтому я пять мест сменил и все что-то не то, не то.

Под Петербургом есть такое местечко, город Пушкин, где Екатерина, по-моему, понастроила всякой красоты. И приехал я в Екатерининский этот сад, а там туристов никого, потому что там разруха какая-то и пустует все. И тогда я спросил, а что это там за деревня? Мне сказали, что это китайская деревня. А что, там китайцы живут? Да нет, это просто так называется. Я спросил, можно ли ее арендовать, мне разрешили. Всего-навсего 500 долларов стоила целая деревня Екатерининского дворца. И мы всех друзей туда созвали, у нас хорошая компания, и весь год там тихонечко, тихонечко...

А там дыра в космосе, Пушкин-то знал. Подходишь к этой дыре, и там сыплется на тебя все. Набрался, записал, сделал. И спектакль мы сделали за ту зиму. А потом я думаю: в России показывать страшно, меня хорошо знают, если будет плохо, не знаю, как потом жить. Поэтому поеду-ка я в Лондон, там меня никто не знает, так как-нибудь тихонечко в уголочке и начну. Поэтому я поехал в Лондон, где меня почему-то приняли сразу на ура и получил я все премии.

Александр Кан:

— Ну уже знали после «Хакни Эмпайр».

Слава Полунин:

— Ну нет, это получилось как раз до того, в другое время. Получилось здесь, и я тогда понял, что это то место, где понимается глубина клоунады. Таких мест в мире всего три-четыре — Россия, у чехов, в Канаде и вот в Лондоне, и, наверное, еще в Италии, где понимают, что искусство клоунады — это бесконечная, длинная история. Я после этого начал здесь изучать Эдварда Лира, Кэрролла, Монти Пайтон, всю культуру комедийную, у меня появилась огромная библиотека по английской клоунаде, и я всю ее перелопатил.

Я приехал-то сюда такой нежный, с белыми глазами, у меня тогда был такой красный носик обрубленный, и англичане говорили: что-то очень сладко, медово, что за клоун такой? Англичанам не нравится, когда ты дюже открытый, когда ты очень нежный. Они это скрывают, внутрь прячут и как бы защищаются, как будто они стесняются своей человечности или доброты. Тогда я повесил нос такой гирей, черные глаза от демона, а то, что во мне было, спрятал поглубже, и оказался на месте в Англии. Англичане сказали: «О, это наш, хорошо, он уже с нами».

И тогда я начал с этими спектаклями очень активно работать. И когда меня критика подняла на щит, по всему миру захотели, чтобы я обязательно приехал. То есть Англия была моим вторым шагом, после которого мои спектакли стали такими сильными и известными.

Александр Кан:

— Тем не менее, «Желтая мельница» о которой ты так замечательно рассказывал, оказалась уже не в Англии, не в Лондоне, а во Франции, в Париже. Почему?

Слава Полунин:

— Ну, у меня как получается, я примерно каждые три года меняю место. То есть, во-первых, я каждые два месяца меняю место — небольшие такие перемены. А каждые три года я сильно меняю место, где я живу и работаю, и то, что я делаю, чтобы было интересно. Потому что, если ты начинаешь повторяться, тебе становится менее интересно.

Слава Полунин. Фото: Открытая Россия

Слава Полунин. Фото: Открытая Россия

Александр Кан:

— Почему именно Франция?

Слава Полунин:

— Я написал 12 городов мира, которые, как я подумал, могли бы быть интересными для того, чтобы театрализацию жизни можно было бы проверить. 12 городов мира и в каждом пожил по полгода. В Барселоне, в Амстердаме и так далее. И понял: ну, здесь ничего, здесь не мое, а здесь что-то не так. И вдруг Франция — тумк!

Что же там такое срабатывает? Огромные дотации на культуру, внимание к культуре. Вообще, ни в одной стране даже рядом не слышно, чтобы столько отпускали финансирования новых проектов или такое внимание — чуть что сделаешь, уже все знают, все обсуждают, всем интересно. Франция, действительно, — просто страна чудес, которая культуру носит на руках и ценит ее, и к ней относится.

Но, поскольку я президент «Академии дураков», я этот самый важный смысл отодвинул и начал искать другой. Какой же самый важный смысл во Франции? Искусство стола, искусство кухни. Да куда же лучше французской кухни? Когда они рассказывают, какие соусы, 124 вида, что ты с ними, когда 300 видов сыра и тому подобное!

Когда ты работаешь академиком в Академии дураков, очень важно выполнять свою работу, и я должен исследовать все лучшее, что на земном шаре имеется для человечества. И я каждый год езжу на два-три великих карнавала, я обязательно езжу на какие-то события.

 

Я изучаю самые счастливые города мира, я слежу, где счастливый город начал стухать и где начал возникать.

Я тут же туда лечу, разбираюсь, в чем там дело, отчего это происходит. Поэтому я Одессу, кстати, не забываю. Есть такие места, которые просто пышут жизнью и человеческой радостью.

Академики — они очень внимательные. Я соберу человек сто, мы поднимаемся, и на работу. Куда-нибудь в пустыню Невада, Burning Man Festival, уже круче этого творческого котла нет, наверное, на планете. 80 000 человек на одну неделю, бух туда, и понастроят башни до небес, и начинают орать, встречая солнце, то на первом этаже, то на втором, то на третьем, то на четвертом. То есть такие места, за которыми просто нужно внимательно следить.

Поэтому за Францией надо следить, там так хорошо знают, как и что есть и как что бывает. А какое вино! Я никогда в жизни не пил до 45 — до 50 лет, ничего не пил, кроме лимонада. А когда приехал во Францию, попробовал. Ну, сначала божоле надо, конечно, попробовать. Ну, мммм, ничего. Кот-дю-Рон, ну, получше, да. Бордо, бургонь… Но я так хорошо изучил этот вопрос, что меня в академии еще раз в академики возвели.

Четыре дня в неделю работает француз. Он в пятницу уходит на выходной в середине дня и в понедельник в середине дня приходит на работу. Это просто моя страна, просто срочно нужно получить все. И обеденный перерыв два часа. Нет, ну я не успеваю просто пожить в другой стране долго, сегодня у меня гастроли там, завтра там. И поэтому такого места, где бы я жил, его не существует. Я просто делаю проекты, вот мне министр культуры России Мединский позвонил и сказал: «Помоги, цирк в Питере надо восстановить, перестроить». Я говорю: «Хорошо, три года жизни — отдаю». Поехали, цирк перестроили, сейчас современные технологии, все такое, труднее с людьми, но зато цирк уже блестящий. И что-то мы уже сделали, и молодежную школу сделали, и начали выпускать книги, которых не было никогда. И до сих пор каждый год я собираю то всех лучших жонглеров мира, то всех лучших клоунов мира, мы съезжаемся со всего мира и обсуждаем свои дела, запускаем новые проекты. То есть что-то такое получилось. У меня есть сайт, там рассказаны все эти вещи удивительной красоты. Сайтов много у меня, 12 штук. Это 12 направлений моей жизни в данный момент.

Александр Кан:

— То есть работа в Петербургском цирке с самого начала воспринималась как временный проект?

Слава Полунин:

— Все проекты обязательно короткие. Я не люблю делать что-то через всю жизнь.

Александр Кан:

— И ушел ты оттуда не потому, что разочаровался, не потому, что что-то не получилось?

Слава Полунин:

— Всегда что-то не получается и что-то получатся одновременно. Не бывает так, что у тебя все получилось или все не получилось. В этой ситуации все, что я мог сделать, я сделал. Я думаю, что очень сильно помогло то, что появилась школа «Упсала-цирка».

Если кто-то еще не слышал про нее, обязательно нужно узнать. Девочка Лариса просто хотела помочь ребятам, которые попадают в комнаты полиции. Она начала их собирать и думать, чем бы их занять. Она взяла и заняла их цирком, просто начала с этого, а потом увлеклась и стала вообще одним из лучших специалистов по цирку в России. Там смешные вещи, теперь очередь в ее цирк, потому что он такого качества — один из лучших в Европе. И приходят ребята, и встают в очередь, и спрашивают: «Можно ли нам попасть?» Она говорит: «Нет, у меня тут хулиганы, вот соверши что-нибудь, тогда придешь к нам в цирк». То есть это, конечно, смешно, но там очень сильная, новая, мощная школа русского цирка. Это очень по-настоящему. Красивые спектакли, и это удивительно.

Александр Кан:

— Мы целый час об этом проговорили, но все-таки: отчего же внутри дзынькает?

Слава Полунин:

— Всегда от разного. Наверное, в каждый период времени у тебя разные «дзыньки». Вот сын у меня, Ваня, когда он говорит: «Чем я должен заниматься?», и мы с ним долго обсуждали и искали решение, и приняли такое: вот у него есть лет пять, значит, он должен сделать десять проектов, по полгода на каждый проект. То есть десять раз попробовать себя в разной воде: то пойти дворником, то пойти столяром, то пойти математиком. И принцип такой: в искусстве, например, делать фарфор он находит лучшего, пишет ему письмо: «Я хочу бесплатно поработать у вас помощником полгода, возьмите меня пожалуйста». И очень часто принимают, и он уезжает на полгода, то строить, то пилить, то рисовать. И я думаю, что у него идеальная возможность понять, что у него внутри дзынькает. Потому что он везде себя попробовал и хоть что-то из этого точно дзынькнет. Поэтому он теперь знает: вот это и вот это — точно нет, вот это — да, а вот в этом месте я точно должен находиться.

Вопрос из зала:

— Я преподавала черчение в русской посольской школе, Ваня был совсем маленький, и он очень хорошо рисовал. И я ему сказала: «Ваня, а ты хочешь быть художником?» Он мне сказал: «Я хочу быть счастливым, как папа и мама». А вопрос такой. Это у вас изначально такой союз любви? Ваша семья всегда была такой необычной, сквозила через всё любовь? И Ваня маленький говорил: «Хочу быть, как папа и мама, счастливыми». Это даже не вопрос, это фразы, которые я хочу сказать. Безумно рада вас видеть!

Слава Полунин:

— Есть мама, которая его все время учила. Я как клоун думал: если я буду всегда делать то, что я люблю, и сын захочет делать всегда то, что он любит. Это самая лучшая школа: как ты живешь, так и твои дети будут жить, они будут за тобой следовать.

Вопрос из зала:

— Можете рассказать немножко о своей семье, откуда вы вышли?

Слава Полунин:

— Отец у меня донской казак, председатель колхоза. Был в войну под Сталинградом. Потом стал директором игрушечного магазина в Орловской области, в деревне, и я на этом прилавке провел все детство.

Александр Кан:

— Вот они откуда, корни.

Слава Полунин:

— Мама из города Грязи Липецкой области. В этом игрушечном магазине мы и провели втроем большую часть времени.

Вопрос из зала:

— Как вы думаете, вы взяли свой талант, талант жить — от папы, от мамы или как-то сам по себе?

Слава Полунин:

— Трудно сказать. Мама была Наполеон в юбке, то есть ее все боялись, она в Райпотребсоюзе была за старшего. Построит 50 мужиков и говорит: «Так, ты туда, ты сюда! Ты стоять, лежать!» И все. Не от мамы, в общем. Не знаю.

Наверное, потихонечку от самых первых вещей, которые я начинал делать. Я был очень стеснительным, тихим, но любил играть и всегда много фантазировал, и вот эти фантазии увеличивались, увеличивались, с ними нахальство увеличивалось еще больше чего-то такое сделать. И это стремление все время сделать еще больше, чем ты смог, наверное, привело к тому, что много этим занимался, и в конце концов стало получаться.

Слава Полунин и Александр Кан. Фото: Открытая Россия

Слава Полунин и Александр Кан. Фото: Открытая Россия

Вопрос из зала:

— Смотрела фотографии, там есть потрясающие моменты — либо вы дома, либо это пространство домашнее. Расскажите, как вы организовали домашнее пространство? Где вы чувствуете себя как дома?

Слава Полунин:

— Очень трудно мне сказать, где у меня дом. Потому что у меня везде дома. Где я вот сейчас живу, там у меня дом. Большую часть своей жизни я провел в поездах, самолетах. И до 50 лет у меня просто не было постоянного места, где бы я мог свои чемоданы поставить.

У нас был одно время караван, в котором мы колесили по Европе. И у меня в то время была концепция цыганской жизни. Я создавал жизнь такую складную и легкую. То есть у меня все вещи были очень легкие и очень складные. Чтобы максимально количество нужного поместилось в этот караван. И я это исследовал, до идеального доводил, у меня просто целая библиотека, вынесенная из коробок и поставленная в отеле, превращалась в целую библиотеку.

Ленка научилась из целлофана делать какие-то вазы, тут же наливала воды и уже стояли везде цветы. Мы научились за 15 минут в том месте, где мы оказались создавать уютный мир. Мы искали возможность, и мы даже научились при этих постоянных путешествиях, как все циркачи путешествуют, создавать не только мир домашний, но и мир своего, то есть более широкий мир. Я понял, что достаточно трех друзей в новом месте, и это место уже твое, как будто ты там уже сто лет прожил. Ты приезжаешь в какой-то новый город или в какую-то новую страну, ты тут же ищешь друзей и, если они появляются, все это место — как будто ты и не уезжал оттуда. Мы научились быстро становиться частью места, в котором мы появлялись.

Когда мы приехали в Россию заниматься цирком, я тут же узнал, где Чинизелли жил. Это же был великий Чинизелли, который создал цирк! Я пошел по этой улице, узнал, где он жил, и начал искать, где бы на этой улице или даже может быть в этой квартире поселиться.

Александр Кан:

— А где он, кстати, жил?

Слава Полунин:

— На Моховой, и в конце концов мы смогли найти место. Я ходил пешком с Моховой в цирк Чинизелли и все время про него думал. Мы выпустили про него потрясающей красоты книжку — историю всей фамилии Чинизелли. Толщины и красоты необыкновенной! Мы вытащили из всех архивов все программы, все афиши, все, что с ним было связано. Мы за три года создали огромный мир не только для себя, но и для всех.

А то что мы сейчас делаем во Франции, невозможно даже объяснить, потому что про каждую комнату можно написать два тома. Сколько подробностей мы нашли, для того, чтобы осознать, что такое пространство человека. Это как бы расширение тебя. Вот ты есть, одежду ты надел, это тоже ты, а потом комнату одел — это тоже ты, вот сад одел — это тоже ты, город — тоже твой. То есть ты начинаешь проявлять себя все шире и шире, подчиняя все пространство вокруг тебя своим понятиям гармонии.

И поэтому лаборатория евреиновская — может туда приехать каждый и понять, как мы это делали. Потому что вот есть комната бабушки, сейчас мы уже делаем фантастическую книгу только об этой комнате. Сколько там найдено удивительно прекрасных вещей, которые находятся в гармонии с человеком!

Бабушку мы определили. Это, во-первых, ностальгия, во-вторых время, то есть несколько параметров. У нас все вещи в этой комнате в кружевах, даже ложки в кружевах. У нас несколько сотен часов, эти часы тикают из каждого угла. Вся комната, пол, стены двери — все обклеено тканью, знаете, синее с белым, как гжель наша.

Мне говорили, невозможно, чтобы на полу ткань лежала. Мы положили ткань и восемь слоев лака на нее положили. И восемь лет хоть бы что, прекрасно лежит ткань. Главное — не слушать вообще никого, это вообще неправильно. Если ты считаешь, что правильно, значит надо делать так, как считаешь нужным.

В этой комнате тысячами люди ходят, чтобы поучиться этой гармонии, которую мы неизвестно каким путем поймали.

И то же самое — какие-то сумасшедшие ребята, мы шли по улице, а они рисовали граффити на заборах, они нас испугались и убежали, мы их еле догнали. Мы говорим, у вас такие красивые рисунки на заборах, где вы, как вы, что вы? Они говорят, мол, это… Короче, мы их притащили к нам, они прожили месяц у нас. Все разукрасили, где только было, потом половину пришлось стирать, потому что невозможно было жить среди этого всего. Но у них какая-то удивительная графика, она такой нежности и такой вдохновенности, никогда я граффити такого не видел. Поэтому можете посмотреть в интернете «Желтая мельница» и увидите все эти фрески, по всем стенам и в детской комнате. Любой ребенок, наверное, был бы счастлив.

Пример: кто-то из друзей пришел и девочка с ними, вдруг смотрим, девочка исчезла. И ходят родители, где она, где она? Я пошел искать, смотрю, за дверью стоит. Я говорю: «Что ты здесь делаешь?» Она говорит: «Я хочу, чтобы мои родители меня здесь забыли». А другую — тетю — я спрашиваю: «Ну что, понравилось что-нибудь?» А она говорит: «Я больше никогда не пойду в «Икею»». А я говорю: «Почему?» — «Потому что у вас все вещи — это вы, а в «Икее» — это они. И поэтому я хочу, чтобы у меня вещи тоже были я».

Вопрос из зала:

— Я знаю, насколько у вас большая связь с Востоком, но всегда интересно понять, вот эти составляющие — Япония, Малайзия, Китай, Корея — это же все разные миры, они от нас бесконечно далеко, а вот как вы с ними нашли общий язык?

Слава Полунин:

— Ну, наверное, потому что клоун — оболтус и сильно не переживает, если что-то с чем-то не сходится. Ну не сходится и не сходится, пусть себе не сходится. Ты чувствуешь Восток, что он такой… А какой? Ты даже слово не можешь сказать, какой он. Но я вот решил поехать в Индию, для этого я нашел самого главного специалиста по Индии в России, он сделал несколько ашрамов в Москве и Питере, открыл там на Кузнецком мосту какие-то вегетарианские магазинчики. Я говорю: «Пожалуйста, поехали, съездим в Индию, но не туда, где туристы бывают, а туда, где пешком можно походить, потрогать, где Индия настоящая». И мы с ним отправились на велосипедах, на мотороллерах, на крыше поезда. Приходишь в ашрам и говоришь: «У вас тут что-то грязно, давайте мы помоем вам пол». Они говорят: «Хорошо». Мы моем пол в ашраме, и они: «Вот вам еда, вот вам ночлег». Еда — это лист банана, на нем немножко риса, ты это все поел, тут же выбросил. Тут же корова подошла, все это съела. И все в гармонии, пришел, помыл, и ничего, все весело, счастливо, никто не трудится. Не упирается ничем и почему-то счастливый. Что же это за Индия такая?

Я, когда приехал в Америку, тоже удивился их простоте. Там умеют упрощать вещи до предела, чтобы минимум усилий затрачивать для того, чтобы они происходили. Я тогда был просто покорен. Я, когда в Индии все это увидел, подумал: о, американцам еще лет 500 вместе с Европой добираться до этих индийцев, которые смотрят на нас как на детей, которые играют в какие-то свои игрушки. Потому что они уже счастливы сегодня в каждый сантиметр своего времени. А мы все время гонимся за этим своим счастьем, все время гонимся, где оно это счастье? А индиец сидит и уже счастлив. У него на полянке дети вокруг, здесь банан. И я езжу туда, чтобы понять, да как же быть счастливым как индиец. И поэтому половина всего, что у меня дома, — с резьбой из Индии, потому что они не представляют, как можно палку поставить и заниматься творчеством. Творчество во всем, и их счастье — все время творить.

Тетенька утром встала, берет какой-то песочек или там что-то, и перед своим домом делает узоры, все вокруг раскрасит на полчаса, через полчаса все затопчут, она утром встала и опять. Это история с Востоком, особенно с Индией. Потом мы начали ездить в Японию, нам уже построили там театр для нашего «Сноу-шоу», теперь мы будем ездить в свой театр. Они говорят: «Помогите нам! Мы очень серьезные, помогите нам радоваться жизни». И вот мы ездим, у меня теперь ученики-японцы в каждом моем театре, обязательно японец какой-нибудь приезжает и учится. Я только говорю: вы мне больше одного не присылайте.

И вот все время, как только гастроли, какой-нибудь японский ученик обязательно харакири себе делает.

Поэтому с Востоком так: я не сильно в них влезаю, я не до конца их понимаю, но мне с ними хорошо. А Корея — вообще, мы оттуда не вылезаем. Южная Корея, LG-центр, который нас просто приписал к себе, так же, как итальянский театр Пикколо.

Мы уже в репертуаре всех театров мира, а особенно в LG все время ездим, потому что светлее их народа сейчас на земном шаре нет. Корейцы — у них какое-то вдохновенное время, как у нас в 20-е годы прошлого века. Они в восторге от своей страны, от того, что они могут сделать, от того, что они вместе. Мы к ним ездим за этим ощущением, чтобы вместе с ними его переживать. И поэтому мы им нужны, — потому что мы в тональности их существования.

Вопрос из зала:

— Спасибо большое за совершенно замечательный рассказ. Как раз я про японцев продолжу. Вы сказали, что они попросили, как бы стать веселыми. Вот у меня такая же просьба: а как дураком стать? Может быть, есть какое-то ноу-хау? Первые шаги, с чего начать, чтобы как умному стать вот таким дураком, чтобы уже та самая нирвана, о которой вы так замечательно рассказали. Спасибо!

Слава Полунин:

— Ох, придется учебник писать. Наташка, придется учебник писать. Я с Наташей только что выпустил книжку, называется «139 книг, которые нужно прочитать каждому дураку». Это специальное пособие, очень подробно написанное, мы из всех областей культуры и вообще человеческой деятельности выбрали самые главные книги и вложили под эту обложку. Начать нужно с этой книги. Когда прочитаешь все 139, приходишь за следующей домашней работой.

Александр Кан:

— А книга-то издана?

Слава Полунин:

— Да, издана. Она исчезла за полчаса, ну то есть она уже разошлась.

Каждый настоящий дурак — настоящий клоун.

Вопрос из зала:

— Я всегда мечтала тоже быть клоуном. На клоуна можно выучиться? И как ты выбираешь людей. Я вижу вокруг тебя всегда волшебный круг людей. Они клоуны на сцене, и как ты их чувствуешь, что ты видишь? Ты влюбляешься? Что нужно, чтобы ты влюбился?

Слава Полунин:

— Слово хорошее ты сказала, «влюбляешься». Если не влюбиться, ничего не происходит. Только один вариант: ты должен влюбиться в каждого актера, который к тебе пришел. И говорить: «Вот это человек, да что в нем вообще?»

Если этого не происходит, то ничего и не произойдет.

Я вообще раньше собирал профессионалов, вот у него профессионалы этого, он умеет это, это у него замечательно получается. А потом все меньше и меньше стал обращать на это внимание. И последние годы приглашаю только счастливых. Я просто иду по улице и смотрю в глаза, о, счастливый человек, иди сюда. Публика от нас не ждет профессионализма, его полно везде. Она ждет от нас, чтобы их прикоснули к счастью, к тому состоянию души, где ты расхристан, где ты мечтаешь, где ты в безопасности, в любви.

И поэтому все мои последние находки — у меня же коллекция великолепных людей просто! Я их собираю как крупицы золота, у меня просто бриллианты разложены. И вот если такие люди выходят на сцену, они же не собираются выступать для публики, им это не интересно. Им хорошо вместе, они собрались вместе, мы съезжаемся вместе, и оказывается, красота там за кулисами в сто раз веселее, чем на сцене. И на сцену мы иногда заходим помахать рукой публике. Но все равно то, что вываливается на сцену, — это наша радость жизни, и этим публика завораживается и вместе с нами хочет там оказаться.

Вопрос из зала:

— Можно, я один секрет раскрою, прости меня. Это не вопрос, это маленький рассказ, потому что я хочу поделиться, это подарок. Когда Слава и Лена купили эту замечательную свою мельницу, мы с мужем были первыми гостями. Мы приехали, и я говорю: «Слав, а где ключ?» А Лена говорит: «А ключ в сапоге резиновом». Мы приехали, ключ в сапоге. Дальше они строили, строили, и потом я приехала через какое-то время. «А это что?» — «А это гостевые». — «Это гостевые спальни, а ваша спальня?» Они говорят: «А ты что, хочешь посмотреть?» Я говорю: «Да». То есть они изначально строили комнаты для друзей, для гостей, а свою спальню они строили, когда прошло много лет.

Слава Полунин:

— А мы еще не достроили.

Голос из зала:

— Вот, они ее не достроили, то есть первые, о ком они думали, ‑— их друзья.

Вопрос из зала:

— Слава, спасибо большое за вдохновение и легкость. К сожалению, люди в большинстве своем пока еще умные, поэтому мы все пытаемся найти пути и выйти из этого в кавычках состояния. И многие люди веруют в силу позитивного мышления. Буквально недавно на глаза попался текст Ошо, который говорит о том, что все это ужасная чепуха, и надо принимать все эмоции, плохие и хорошие, и позитивное мышление — это только переубеждение себя в чем-то неправильном. Что вы думаете по этому поводу? И как вы справляетесь с не самыми счастливыми эмоциями, если у вас такие бывают?

Слава Полунин:

— Уфф! Не думаю я вообще. Да нет, скучно это. Я не читаю газет, я не смотрю телевизор, я не говорю никогда о плохом. Это такие простые вещи, и уже они дают мне столько радости жизни. Это не значит, что я не участвую с другими людьми в важных вещах. Я участвую бесконечно, но говорить об этом, слушать — ну я не умею.

Есть разные люди. Есть борцы, есть космонавты, есть поэты, есть дураки, клоуны, которые просто вот таким путем живут. Этот способ жизни каким-то путем дает мне возможность проходить все трагедии. У меня, может, столько же трагедий в жизни, как и у любого другого. Сколько всего со мной произошло, но вылезаешь как-нибудь потихонечку, отойдешь, болячки залижешь и опять за свое.

Вопрос из зала:

— Вы говорили про счастливые места, про счастливые города. Какие самые счастливые места, которые вы для себя открыли?

Слава Полунин:

— Ну вот я говорю про Burning Man, это одно из самых счастливых мест в мире на сегодня.

Александр Кан:

— Какой?

Слава Полунин:

— Burning Man в Неваде — «Горящий человек». Люди приезжают на неделю, чтобы пережить другое состояние, другое отношение к миру. Ну, например, там главное правило: сделай сегодня что-нибудь для другого. Это главное правило. И, когда ты приезжаешь туда, тебе дают такой буклет — что ты можешь получить сейчас в подарок. И ты выбираешь: так, в баню не хочу, то есть ты идешь по улице, руку протягиваешь, и уже пиво дают, тут уже массаж делают. То есть все пытаются во что бы то ни стало дать другому какой-нибудь подарок, чтобы только он был доволен. И вот живет этим 80 000 человек, которые из кожи вон лезут, чтобы кому-нибудь другому сделать что-нибудь хорошее. Ни денег там нет, ничего, кроме творчества, вообще ничего не существует. Это удивительно — такое место.

Это хиппи бывшие сделали, которые начинали в Сан Франциско. Их выгнали с пляжа, и они тогда уехали к индейцам, арендовали у них кусок земли. И там вообще другая территория эксперимента другого принципа жизни. Я знаю одного замечательного человека, который работает на трассе, все время возит огромные грузовики. Он целый год работает, зарабатывает деньги, потом за неделю до Бернинг-мена битком забивает этот свой трейлер свежей рыбой и гонит туда. И потом ходит и во все палатки относит эту рыбу.

Александр Кaн:

— Всем?

Слава Полунин:

— Сколько вранья-то вы наслушались! А я очень люблю поврать, пофантазировать.

Вопрос из зала:

— Спасибо большое, вы так сияете, хорошо с вами. Может, вы можете с нами поделиться, что в этом году вас вдохновляло, люди или новые проекты, над которыми вы сейчас работаете?

Слава Полунин:

— Что-то происходит все время, не сильно, но происходит. Через неделю такое будет на мельнице, что вообще! Мы сделали проект, который называется «Пикник как произведение искусства», то есть общение с природой, с друзьями, с едой, с творчеством. У нас лаборатория такая. Это мы будем делать как раз через неделю. Видите, я хожу во всяком цветном? По буддийскому календарю, у каждого дня есть свой цвет, то есть ты находишься в гармонии с мирозданием в момент, когда ты это надеваешь. Есть множество таких нюансов.

Опять же, «Бабы-дуры», о которых я рассказывал. Еще один проект «Бабы-дуры» во Франции под Парижем, свезли всех лучших клоунесс в один спектакль, в одно шоу и для полного веселья еще крейзи поваров — еще 15 женщин притащили, которые делали просто сумасшедшую еду и угощали этих наших дам. Очень красивый получился проект, я с Саратовом сейчас обсуждаю, чтобы привезти это в Россию. Мы же обкатываем сначала все это во Франции, а потом в Россию привозим.

Например, мы сделали цветной фестиваль у себя на Мельнице, там примерно 500 человек было, очень удачный, и мы сделали в Петербурге на 2000 человек, еще более удачный, и тогда нас пригласили в Москву, и мы сделали на 10 000 человек. Несколько дней подряд, в саду Баумана — это был просто ошалелый праздник жизни.

А еще история: в этом году я первый раз делаю школу. Мы собрали трех великих клоунов мира в одну школу, они будут преподавать у нас на Мельнице. И записалось в десять раз больше учеников, чем мы в состоянии выдержать. Мы не знаем, как теперь от этого будем ускользать, может быть, переедем на другую мельницу, а они там пусть сами и учатся. Но вот школа для меня — это новый эксперимент, потому что я не люблю учиться, я люблю веселиться.

Вопрос из зала:

— Кого вы относите к своим учителям?

Слава Полунин:

— Много кого, очень много. Ну, во-первых, конечно Чарли Чаплина, потому что из-за него я этим начал заниматься. Увидел по телевизору в детстве и понял, что все, я за этим человеком и побежал.

Потом Марсель Марсо, искусство пантомимы, тоже увидел по телевизору. И сколько раз он приезжал в Россию, я за ним чемоданы носил, светил и вообще все, что только надо, делал, для того, чтобы с ним просто рядом быть и каждый день смотреть на то, что он делает на сцене.

Потом три великих наших комика, которых я очень люблю: Ролан Быков, Юра Никулин и Аркадий Райкин. Это мои три папы, я за ними вообще сколько мог, ходил, ныл, чтобы это самое, дайте что-нибудь помогу, дайте что-нибудь сделаю. И много чему они меня научили, каким-то самым простым вещам. Наверное, из русских это наиболее близкие.

Но, конечно же, во всех других областях очень много. Я очень люблю современный балет. Например, Якобсон для меня просто бог, рядом с ним никакой другой хореографии. Из последних, конечно, — Пина Бауш, и все остальные — это дети, только есть Пина Бауш в балете, больше никого не существует. Роберт Уилсон тоже для меня режиссер номер один. Я прихожу на все его спектакли и засыпаю, потому что невозможно выдержать, потому что это скучно, страшно — то, что он делает, но это восхитительно красиво. Посмотришь только мизансцену, потом спишь, потом следующую мизансцену. Но он великий, самый великий из дизайнеров театра, с которым рядом вообще ничего не существует.

Но, если бы я хотел написать имена всех своих учителей, я бы исписал все эти стены. То есть я влюбляюсь, иду за ним долго, все перерываю. Гротовский, Арто. А потом как-то это через меня выходит другим способом.

Наверное, никогда не смогу испытать этого чувства, очень жалею: я мечтал бы это сделать. Вот лежу я так раз на пляже на этом боку, потом на этом, должно же сейчас «скучно» начаться — нет, не начинается. Я из песка делаю огромную башню, дети приходят, начинают мостики лепить. И тут уже весь пляж наш, весь пляж с нами роет — какое уж там скучно.

Ну, уже устали, ну хватит.

Александр Кан:

— Спасибо большое.



 

 

 

util