Куда ушел патриарх, кого боится Путин и как стать радикалом: интервью с Надеждой Толоконниковой
 Надежда Толоконникова у Храма Христа Спасителя. Фото: Зарина Кодзаева
2 August 2017, 11:00

Куда ушел патриарх, кого боится Путин и как стать радикалом: интервью с Надеждой Толоконниковой

Надежда Толоконникова из Pussy Riot и лондонский иммерсивный театр Les Enfants Terribles готовят к запуску спектакль «Inside The Pussy Riot», поставленный по мотивам панк-молебна группы в Храме Христа Спасителя в 2012 году и последовавшего за ним уголовного дела и тюремного заключения.

«Этот дикий театральный опыт позволит участникам пережить то, что пережили Pussy Riot. Мы отправим вас в путешествие от алтаря до подвалов Кремля. И, надеюсь, это будет путешествие, которое вы испытаете всего раз в жизни», — пишет Толоконникова в пояснительной записке на краудфандинговой платформе Kickstarter.

О том, зачем в 2017 году отправляться на пять лет назад, к чему приговорят зрителей, почему Патриарх не выиграл и не проиграл после дела Pussy Riot, и что ждет спектакль в России, Открытая Россия поговорила с самой Надеждой.

— Ваша постановка — это история именно Pussy Riot из 2012 года — выступление, процесс, колония?

— Это будет сделано на основе истории Pussy Riot, но в целом спектакль — более широкое повествование о роли человека, об участи активиста, который говорит правду о том, что видит вокруг себя. Это и о том, что такого человека ждет в России, потому что лучше всего мы знаем Россию по личному опыту. В целом, мы говорим о противостоянии человека и государства.

У меня не было большого интереса строить все только на конкретных биографических деталях. Мы основывались на том, что видели; наш опыт нахождения в колонии и в СИЗО мы научились воспринимать как своеобразное исследование. Мы видим себя людьми, которые хотят поменять правоохранительную и тюремную системы в России, и вся наша деятельность связана с судами, колониями, тюрьмами и полицейскими участками.

Надежда Толоконникова. Фото: Зарина Кодзаева

Надежда Толоконникова. Фото: Зарина Кодзаева

— Ваши пути с Марией Алехиной разошлись почти сразу после тюрьмы. При этом вы обе возвращаетесь к осмыслению своего процесса и заключения. У Алехиной есть спектакль «Burning Doors», где она, вместе с историями других политзеков, показывала и дело Pussy Riot. Как вам ее интерпретация?

— Конечно же, я ходила на ее спектакль. Это все очень здорово. Pussy Riot никогда не были классической музыкальной группой, где есть солист, барабанщик, гитарист, еще какие-то роли, и все они вместе. Это движение, все мы — живой развивающийся организм. Мы с Машей делаем разные проекты, но при этом у нас есть общие — «Зона Права», «Медиазона», и мы в хороших отношениях.

— Не приглашали ее поучаствовать в своем проекте?

— Нет, она занимается другими проектами.

— Вы обещаете зрителю «эффект присутствия». Что это значит?

— Я не могу выкладывать слишком много деталей, потому что театр погружения — это когда ты заходишь и не знаешь, чего ожидать. Вкратце — в постановке не будет привязок к конкретным людям вовсе. Там будут анонимные персонажи в балаклавах. Мы покажем, как активиста задерживают, арестовывают, как он сидит в клетке-аквариуме, где его никто не слушает, и ему зачитывают приговор, который написан в Администрации президента. Каждый зритель в итоге сможет получить свой собственный приговор.

Вы пройдете через проповедь священника о том, что аборты делать нельзя, что женщин нужно бить, что женщинам нужно рожать и в первую очередь заниматься демографической ситуацией в нашем обществе, ну и во вторую очередь уже чем-то другим. Вы будете арестованы так, как арестовывали нас — лбом к стенке, с криками «шалава, ты не заслуживаешь хорошего отношения», «тебе нужно научиться сидеть», «читать ты много не будешь, зекам читать не положено».

Будет колония — одна из самых важных для меня локаций во всей этой истории, потому что, когда я попала туда, рабство заключенных было для меня открытием. Люди по эту сторону решетки не всегда понимают, о чем идет речь, когда говорят про колонии. Тебя лишают не просто свободы, а какого-то человеческого отношения к тебе.

И один спойлер я все же себе позволю — вы будете выпущены, вы не останетесь в этом месте сидеть два года.

Надежда Толоконникова. Фото: Зарина Кодзаева

Надежда Толоконникова. Фото: Зарина Кодзаева

— В трейлере спектакля вы говорите, что Владимир Путин боится сильных женщин. Почему?

— А как еще объяснить? В России происходили и другие акции, были и другие активисты — например, у арт-группы «Война» были вещи и пожестче. Почему надо было сажать на два года именно женщин? Это какие-то глубинные комплексы Путина и его команды, они не видят женщину как актора. То есть, когда она открывает рот и говорит, что есть какой-то альтернативный вариант устройства страны, что ее что-то не устраивает, это вызывает очень сильное раздражение. Путин попытался на примере трех активисток показать, что так делать не надо.

— Но ведь в России есть пример «государственных» сильных женщин — Валентина Матвиенко, Ирина Яровая. С ними считаются, с ними работают, их не сторонятся,

— Потому что они крайне лояльны. В системе координат Путина, до тех пор, пока женщина соглашается, какой бы у нее ни был образ, она не раздражает. Если бы Матвиенко и Яровая сказали: «мы хотим свободный интернет» или «мы не хотим коррупции в Петербурге», я думаю, Путину бы это очень не понравилось.

Когда один самец противостоит другому, это традиционная история. Когда альфа-самцу противостоит женщина, это срыв шаблонов, и они не знают, что делать.

Надежда Толоконникова. Фото: Зарина Кодзаева

Надежда Толоконникова. Фото: Зарина Кодзаева

— Вы называли Путина и Дональда Трампа «парочкой опасных клоунов» и признавали, что они между собой похожи. Трамп тоже боится сильных женщин?

— У него совершенно истерическое отношение. Любое высказывание, принижающее другого человека по гендерному признаку, означает, что у говорящего есть какой-то набор комплексов, и он чувствует какую-то потенциальную опасность. Какую? Это вопрос уже к ним, я, если честно, не очень представляю, как мы можем попрать их мужское достоинство.

Трамп позволил себе то известное высказывание про «хватать женщин за пусси». Это попытка укрощения женщины, которые могла бы быть коллегой или противником, а ты хватаешь ее за пусси — и все, это уже просто объект, чтобы в**бать и пойти дальше. Это заложенные патриархальной культурой комплексы. Я нередко слышу — «в чем ты вообще разбираешься, мы с тобой даже за руку не здороваемся» или что-то вроде «курица — не птица, Болгария — не заграница, женщина — не человек». Нам нужно выстроить структуру гендерного равенства полов, когда будет совершенно не важно, что у человека в штанах, когда президент сверхдержавы не будет писать общественные инструкции, кого и как хватать за какую часть тела.

— Одну из главных ролей и в вашей акции и, насколько я понял, в спектакле, играет церковь. За те пять лет, что прошли с вашего приговора, завоевала ли РПЦ больше позиций, клерикализировалось ли общество еще сильнее?

— Это не клерикализация. У российских граждан нет запроса на большую религиозность. Тут, скорее, речь о том, как государство использует институт церкви, чтобы проводить свою репрессивную политику. Вот это действительно растет.

Появление запроса на духовный рост я бы приветствовала всеми силами, потому что я совершенно ничего не имею против религии. Я с удовольствием читаю Мережковского, Соловьева, Бердяева. Но речь идет совсем о другом. Государство использует людей, которые открывают душу навстречу религии, чтобы с помощью их светлых и добрых чувств поиздеваться над теми, кто государству неугоден. Меня это бесит настолько, что я готова рвать и метать, и делать новые акции прямо сейчас.

Надежда Толоконникова. Фото: Зарина Кодзаева

Надежда Толоконникова. Фото: Зарина Кодзаева

Что касается роли церкви. Тут, скорее, речь о том, как это преподается со стороны пропагандистских каналов. В 2012 году Патриарх Кирилл был везде, а сейчас его меньше, потому что Путин заинтересовался внешнеполитическими авантюрами. Ему это разыгрывать выгоднее, чем церковную консервативную карту. В общем, РПЦ вышла ни победителем, ни проигравшим, их роль оказалась просто оказалась приглушена с 2012 года.

— Последнее резонансное дело, которое связано с церковью — дело Руслана Соколовского. Следили за его судьбой?

— Конечно, я следила и очень переживала. Отчасти и потому, что, во многом благодаря нам появилась статья 148 УК об оскорблении чувств верующих.

Что я могу сказать о процессе — православие скатывается в язычество. Я не так давно говорила с Всеволодом Чаплиным о Соколовском. Меня поражает, как христианство легко перенимает идолопоклонческую языческую позицию — то, что существуют какие-то материальные объекты, которые дороже, чем человеческая жизнь, чем человеческая свобода. Что значит запереть в СИЗО живого человека — с его душой, с его свободой, дарованной ему Богом — за то, что он пришел в храм с айфоном, нажал пару кнопок и сказал пару слов? Это не по-христиански. Иисус тоже пришел в церковь, где разогнал лавочников, перевернул их столы. По нашему российскому законодательству он бы сел по статье 148 УК.

То, что в итоге Соколовский получил условный срок, нельзя назвать однозначной победой. Все-таки это серьезные ограничения и зависимость от правоохранителей, которые могут приплести любое правонарушение, что превратит срок в реальный.

— Возможен ли показ вашего спектакля в России?

— К сожалению, люди нашей радикальности взглядов не могут себе этого позволить. Причем радикальность наших взглядов заключается в том, что мы считаем, что Путину не место у власти. Каждый человек, который это заявляет открыто, не может строить долгосрочные проекты в России. Возможно еще критиковать какие-то «перегибы на местах», как это называется, но Путина — нет.

util