Когда археолог становится художником: отрывок из книги Александра Бренера
9 Сентября 2017, 16:00

Когда археолог становится художником: отрывок из книги Александра Бренера

В издательстве питерского независимого книжного магазина «Все свободны» выходит книга художника Александра Бренера, одного из лидеров московского акционизма. «Ка, или тайные, но истинные истории искусства», как и следует из названия, — это очень личная, даже интимная история искусств в исполнении художников. Фактически это — стихотворения в прозе, героями которых становятся творцы разных эпох от от безвестного резчика по кости Каменного века до Фрэнсиса Бэкона и Сая Твомбли.

Открытая Россия с разрешения издательства книжного магазина «Все свободны» публикует отрывок из книги Александра Бренера «Ка, или тайные, но истинные истории искусства», посвященный итальянскому исследователю Древнего Рима XVIII века Баттисте Пиранези.

Джованни Пиранези. Художник: Pietro Labruzzi

Джованни Пиранези. Художник: Pietro Labruzzi

Джованни Баттиста Пиранези был старшим современником Гойи.

Он, венецианец, соблазнился Римом.

Гойя тоже бывал в Вечном городе и проникся его чудовищной прелестью.

И я, ничтожный, там был.

Рим — самый зрелищный город на свете в смысле фактур, структур, текстур, архитектуры, человеческой натуры и карикатуры, садовой скульптуры, а также панорам, мелодрам, трамтарарам, храмов, бедламов и аппиевых макадамов. Вечный город не потому вечен, что неразрушим, а потому, что вечно разрушается.

Всякий, кто посетил Рим, знает, что красота противоречит целям людей.

Люди хотят строить, планировать, перестраивать, сохранять, достраивать — созидать, одним словом.

Но красота Рима заключается в разрушении.

Город Ромула и Рема — разграбленная руина, а не стройная теорема.

Пиранези осознал это, как некогда Нерон.

Но гравёр-археолог не жёг Рим в отличие от поэта-императора.

Он Рим раскапывал — блок за блоком.

В гравюрах Пиранези заключена прелесть, отличная от строительных целей.

В его офортах монументы и здания возвращаются в натуру:

Природа — тот же Рим и отразилась в нём.

Мы видим образы его гражданской мощи

В прозрачном воздухе, как в цирке голубом,

На форуме полей и в колоннаде рощи.

Пиранези был чуток к крику Земли: «Корни, опутайте храмы! Сорные травы, прорастайте на хламе!»

В классических формах и монструозных сооружениях узрел Пиранези следы рабства человечества.

И если художник хочет быть живым и поближе к Богу, он должен разрешить себе стрекозиную роскошь, недоступную муравьиным людям, — самовитое сарматское умение радоваться бесполезному мху на обтёсанных глыбах, предназначенных к стройке

Во всех трудах Пиранези есть эта безумная раздвоенность: топографически выверенные изображения — фантазматически природны.

Природа атакует культуру.

Камни саркофагов и плиты дворцов врастают в холмы. Головы статуй высовываются из-под земли.

Пирамида Цестия обрастает лишайниками и превращается в гору. 

Арки акведуков готовы слиться с облаками.

Колонны прикидываются стволами деревьев.

Фактура кирпичей переходит в дикий орнамент кустов, ритмичные своды мостов рифмуются с висячими ветвями. А крест на соборе норовит засиять Полярной звездой! Римские улицы Пиранези похожи на антикварные лавки, забитые шкатулками, статуэтками, чашами, канделябрами, битой посудой, обломками мраморных рук и ног, звериными мордами, головами императоров, вазами, столовым серебром и древками копий.

Гравюра Баттиста Пиранези

Гравюра Баттиста Пиранези

И на всём этом лежит пыль, плесень, тлен, свет, тень — и всё постепенно переходит в нагромождение дюн, туч, куч мусора, скопление древесных крон, трепетанье листвы — превращается в джунгли.

А крошечные, гротескные людишки — эти прислужники антикварной цивилизации — пасуют перед лицом неуправляемого естественного натиска.

Сии козявки на руинах ничего не могут поделать: природа обнимает культуру, как свирепая мать — капризничающее дитя. Как сказал Рене Шар: «Птица и дерево внутри нас связаны: первая приходит и уходит, а второе ругается и растёт».

Со своего младенчества в раннем Возрождении и до самого Просвещения классическая археология, в которую Пиранези был влюблён, стремилась открыть под пластами земли и грудами битых кирпичей Золотой век.

Разбудить блаженных мертвецов — Энея, Орфея, Адама — вот чего эта наука хотела...

Природа — тот же Рим, и, кажется, опять

Нам незачем богов напрасно беспокоить:

Есть внутренности жертв, чтоб о войне гадать,

Рабы, чтобы молчать, и камни, чтобы строить!

Воображение Пиранези увело его от Золотого века в иную сторону — рабов, жертв, камней.

Автор «Римских древностей» сотворил CARCERI — фантастические изображения темниц.

Это были уже не поиски рая в римских садах и на бугристых форумах, а моментальный спуск в ад на скоростном лифте. Пиранезиевские темницы безостановочны — это уже не под небом обломки, а казематы-головоломки. Подземелья?

Башни?

Там, где мы имеем одну и ещё одну темницу, там имеем и три, и пять, и семь, и двенадцать — и целую бесконечность. Темниц много-премного, они образуют замысловатую полиморфию пространств, непрерывно изменяющихся, петлистых, удаляющихся в разные стороны, надвигающихся на нас подобно лавине снега или света, хлынувшего в каземат. Мы теряемся в этом вертиго, соскальзываем.

Мы вспоминаем, что сами висим на волоске в современной бездне, где, как сказал Дюшан, даже дышать — непосильный труд.

Лестницы, площадки, переходы, мосты, коридоры формируют нереальность множащихся пространств CARCERI. В их изощрённости есть намёк на скрытую логику, на некий план, на возможность побега из сих узилищ.

Это вселяет смутную надежду в аморфные, приплясывающие, приседающие, растерянные, ничтожные тельца, населяющие пиранезиевские кутузки.

Но бесконечность и запутанность камер сеют конфуз и затем догадку: бегство невозможно!

Каталажки громадных и крошечных размеров, с задранными и спущенными мостами, дезориентирующими спиральными лестницами, спусками и площадками, множественными сводами и проходами, колодцами и бойницами, оборонительными стенами и баррикадами — здесь всё самодостаточно и замкнуто, а пути ведут неизвестно куда. Местами эти тюрьмы сумрачны и набиты какими-то дьявольскими инструментами и пыточными машинами — колёсами, катапультами, переплетающимися цепями, тросами, верёвками и пиками, крюками и клетками.

Готическая аркада. Из серии «Тюрьмы». Гравюра Баттиста Пиранези

Готическая аркада. Из серии «Тюрьмы». Гравюра Баттиста Пиранези

А иногда эти бастилии пусты и залиты светом из громадных, но зарешёченных окон:

Или возит кирпичи

Солнца дряхлая повозка,

И в руках у недоноска

Рима ржавые ключи?

Моментальные и головокружительные переходы от света к тьме, от камня к воздуху, от давящих стен к высоченным потолкам, от запертых капониров к распахнутым междупутьям, от ощущения открытости к полному захлопыванию мира — таковы темницы Пиранези.

Но такова и внутренняя жизнь обитателей этих тюрем, возможных беглецов — призрачная жизнь, разворачивающаяся, как сами темницы, на многих и разных уровнях.

Я пишу эти слова, когда моя родная мать медленно умирает в Израиле.

А я сижу в чужой съёмной квартире в Цюрихе.

И не еду, боюсь ехать к матери.

Она лежит под присмотром моей бывшей жены и моего сына в пригороде Тель-Авива, не в силах встать с кровати, к которой её приковало сломанное бедро и страшная опухоль в животе.

Она умирает, заключённая в башне-подземелье Пиранези. Она — в своих последних бесконечных темницах.

Ведь память — это ад.

Безостановочный срыв в память — не это ли испытывает моя мать на своём смертном одре?

Тут какие-то тени вечно входят, выходят, поднимаются, спускаются, срываются со ступенек и снова карабкаются. Давид — мой отец...

Собака, попавшая под машину, — из детства... Свидригайлов — из книги...

Ка, выведи мою мать из этого Кносского лабиринта!

Или я всё это выдумываю?

Или она вообще ничего уже не помнит?

Хочет стать воробышком и — фью!

Фьюююююю!

Вид на базилику Сан-Джованни-ин-Латерано. Гравюра Баттиста Пиранези

Вид на базилику Сан-Джованни-ин-Латерано. Гравюра Баттиста Пиранези

Человеческая жизнь: гигантские скульптуры, картины, корзины, картонки, генералы, тюремщики, маленькие собачонки, сторожевые псы, грязные трусы, монетки, метки, барельефы, груды посуды, волосатые уды, знамёна, Иона, обломки колонн, крыш, полов, ступни венер, рожи мегер, пальмы в песках, кактусы в горшках, люстры, цепи на набережной и золотые цепочки на шее, какие-то телевизоры, транзисторы, развалы щитов, мечей и шлемов, ремни и подпруги, лживые подруги, чердаки, голубятни, книгохранилища, кубрики, казармы, министерства, замки, зернохранилища, кельи, каменоломни, гридницы, эстрады, кухонные водопады, балконы, террасы, бытовки, покои, манежы, чертоги, квартирки, берлоги, конуры, курятники, логовища, зверинцы, амбары, телятники, КПЗ, богадельни, больницы, школы, высотки, трюмы, сквоты, склепы, салоны, склады, сортиры, садки, скворешни, музеи, мавзолеи — одним словом, весь этот Рем, Ромул и Рим.

Всё это увидел Пиранези в 1761 году, а моя мать — в 2016-м, когда она вышла из-под наркоза после операции на шейке бедра. После этого она лежала в больнице и ходила под себя.

А медицинские сёстры её не подтирали, не подмывали. Тогда она сорвала с себя одеяло и измазала говном всё, что только могла.

Это был её ответ на заключённость в пиранезиевской темнице, в бессильном теле, в паучьей больнице, в сучьих лицах. Халды-балды, уехать бы отсюда в Алма-Ату на сто лет назад! В Баку к Вячеславу Иванову — на двести!

А лучше бы на Корсику к младенцу Бонапарту, как Бранкузи с Пикассо!

Халды-балды, только бы прочь отсюда!

Воробьишкой: фью!

Как сказал Рене Шар: «Поэт живёт забракованными стихами и харкает кровью, от которой не умирает».

Бренер А. Ка, или тайные, но истинные истории искусства — СПб.: Все свободны, 2017

util