«Даже при Гитлере детям нужна реабилитация». Интервью с учредителем уникального благотворительного фонда
 Михаил Бондарев. Фото: Андрей Золотов / Открытая Россия
21 Октября 2017, 13:00

«Даже при Гитлере детям нужна реабилитация». Интервью с учредителем уникального благотворительного фонда

Основатель фонда «Шередарь» рассказал, каково единственному в стране реабилитационному лагерю для детей, победивших онкологию

В России ежегодно 5 тысяч детей заболевает онкологическими заболеваниями. За время лечения психике ребенка наносится тяжелый удар: помимо того, что он очень долго находится в больничных условиях, он лишен права выбора, нередко видит смерть своих друзей. Когда ребенок победил болезнь, ему предстоит другое сложное испытание — адаптация, возвращение к обычной жизни.

Фонд «Шередарь» — единственная в России некоммерческая организация, которая бесплатно проводит программы психосоциальной реабилитации лагерного типа для детей, перенесших онкозаболевания, и их братьев и сестер.

О лагере, в котором детям возвращают детство, Открытой России рассказал учредитель «Шередаря» Михаил Бондарев.

«Человек рождается для чего-то нужного»

— «Шередарь» — исключительный детский лагерь в России. Как вам пришла идея его создать? Как вы пришли в благотворительность?

— Мне всегда нравилось помогать, еще когда я был пацаном, вот такой у меня «недуг». Сначала я скрывал свою благотворительную деятельность: не знали ни жена, ни дети. Скрывал, потому что хотел испытывать чистую радость, а не слушать чужие замечания или вопросы. Я передавал деньги в Российскую детскую клиническую больницу через сотрудницу, как потом оказалось, Гале Чаликовой. Так мы познакомились и вскоре подружились.

По ее просьбе я вошел в управление фондом «Подари жизнь». Я работал на волонтерских началах и помогал деньгами. У Гали и возникла идея создать детский реабилитационный лагерь. Она часто бывала на реке Шередарь, последний свой отпуск провела тоже там. И вот в 2012 году появился фонд «Шередарь». В мае 2015 торжественно открыли лагерь, приняли детей.

Михаил Бондарев. Фото: Андрей Золотов / Открытая Россия

Михаил Бондарев. Фото: Андрей Золотов / Открытая Россия

— С какими препятствиями вам пришлось столкнуться при создании лагеря?

— Когда начали нулевой цикл стройки, вдруг выяснилось, что в 200 метрах от нашего центра планируют создать фабрику по добыче песка. А это несовместимо с нашей работой, потому что там пыль, техника, шум, аллергия. И я остановил работу, сказал, что так нельзя. А тогдашний губернатор Виноградов был заинтересован в фабрике. Мы стали писать письма, спрашивать, и в конце концов, насколько я знаю, по прямому распоряжению Кремля, ее перенесли в другое место. С людьми, конечно, тоже были трудности. Строители — особый народ. Ищут способ заработать и неважно: праведно или неправедно. Им же не объяснишь, ребят, это все для детей, не тащите, пожалуйста. Еще на начальном этапе была такая ситуация, что местная власть, которая была в то время, вынуждала меня сделать ремонт канализации. У коррумпированной компании, которая занимается сточными водами в районе что-то сломалось, и нас начало заливать. Я просил отремонтировать. А они мне — у тебя же есть деньги, ну и отремонтируй, компания сейчас не может. А я плачу этим коррупционерам по 100 тысяч рублей в месяц, почему я еще что-то должен? Я вспылил и сказал администрации: «Ребята, если хотите, я возьму все свои средства и построю лагерь в Латвии!». На них это подействовало. А меня действительно в разные годы приглашали работать за рубежом.

— И что вас держит здесь?

— Господь Бог держит, видимо. Я родился в России, чтобы что-то здесь сделать. Если бы уехал, не было бы «Шередаря». Видимо, это была моя судьба — построить лагерь. Рад, что не уехал. Человек рождается не для того, чтобы поесть, выпить, купить хорошую машину. Он рождается для чего-то другого, нужного. Я борец.

— С чем? Против чего?

— Вот сегодня я встал пораньше и, как борец, повез вас в «Шередарь». Мне 62 года, мог бы отсыпаться, пить кофе. Но есть какой-то внутренний стержень, который меня куда-то тащит. Я спрашиваю сердце, и оно говорит, куда надо, куда нет. Я бросил пить 12 лет назад. Курить бросил лет 20 назад. Много чего попробовал, разве что наркотики — нет. И я не скажу, что я всегда был честным. Мог украсть что-то, когда был молод. Но потом я понял, что это все так глупо, что есть вещи серьезнее, чем выпить стакан водки и убить день или потратить время на общение с придурками. А помочь — это прибавить к своему календарю счастливый день.

Фонд «Шередарь». Фото: Андрей Золотов / Открытая Россия

Фонд «Шередарь». Фото: Андрей Золотов / Открытая Россия

«Волонтеры — святые люди»

— Какие изменения вы увидели в волонтерстве за пять лет существования фонда?

— Вначале это были не очень опытные и не искушенные студенты, сейчас, позвольте мне быть нескромным, наша программа стала одной из лучших в мире, благодаря директору реабилитационных программ Владу Сотникову, его команде и волонтерам. Я хочу сказать, что волонтеры, которые у нас работают, — особенные люди, замечательные, чистые, светлые, добрые, просто прекрасные. Они берут две недели из рабочего или учебного графика, отрываются от своей жизни и занимаются детской реабилитацией.

Вот знаете, я раньше регулярно ходил в храм. Там были очень чистые люди, ты их чувствовал, сейчас зайдешь и не чувствуешь людей. Но когда прихожу к волонтерам, я чувствую, что это какие-то святые люди.

Что интересно, в лагерях за рубежом, как говорят волонтеры, которые побывали в нескольких, это тусовка и смена деятельности, а не помощь другим. Наши волонтеры больше настроены на результат, на сердечный порыв, чем европейцы, у которых сердечность не так развита, как у россиян. Я думаю, у нас очень достойные, добрые люди, которые готовы прийти на помощь.

— Но ведь на западе благотворительность более популярна. Получается, они по-другому ее воспринимают?

— Их к этому приучили мама с папой, общество и школа. Наши люди доходят до этого сами, их порыв более неформален, более сердечен и осмыслен.

Фонд «Шередарь». Фото: Андрей Золотов / Открытая Россия

Фонд «Шередарь». Фото: Андрей Золотов / Открытая Россия

«О чем угодно говорите, только, пожалуйста, не о ваших больных детишках»

— Благотворительность вообще стала общественным явлением, или это дело одиночек?

— Когда я начал заниматься благотворительностью, об этом никто не говорил, никто не писал. Помню, лет десять назад, когда я работал в фонде «Подари жизнь», интервьюеры просили актеров, занимающихся благотворительностью: «О чем угодно говорите, только, пожалуйста, не о ваших больных детишках». И вот наши актеры ставили условие, что дадут интервью, только если смогут рассказать о благотворительности, детях, которым нужна помощь, сборе средств. Потихоньку СМИ стали помогать. Большую роль сыграл президент. Он был инициатором строительства Федерального научно-клинического центра, постоянно выступал, поддерживал, это сподвигло многие провластные издания к разговору о благотворительности, о детях, которые умирают. В этом плане все изменилось.

— С какими проблемами сталкиваются благотворительные фонды, кроме фандрайзинга?

— У всех благотворительных фондов проблема в поиске хороших специалистов по PR, фандрайзингу, программам и так далее. Они ценятся очень дорого. К сожалению, специалистов в сфере благотворительности у нас раз, два и обчелся. Много дилетантов, которые считают, что, раз они занимаются благотворительностью, все должны им помогать, поддерживать. На самом деле никто никому ничего делать не хочет. Это профессиональная работа. Я владею школой иностранных языков BKC-IH и могу сказать, что в бизнесе гораздо легче найти специалистов, потому что здесь по крайней мере понятно, как и что делается. А благотворительность у нас развивается всего несколько лет, нет стандартов качества работы.

Фонд «Шередарь». Фото: Андрей Золотов / Открытая Россия

Фонд «Шередарь». Фото: Андрей Золотов / Открытая Россия

«Разворуют же?..»

— У вас вообще никогда не было мысли прекратить благотворительную деятельность?

— Да постоянно! Это тяжелый груз. Чтобы было понятно, представьте, что вы идете по улице и видите, что лежит, скажем, бабушка, и никто не берется ей помочь. И вы подходите и начинаете ей помогать. Если бы кто-то подошел и сказал, вот у нас есть больница, она у нас будет в порядке, я бы спокойно отступил. Если я брошу фонд, что будет с детьми? Кто будет этим заниматься? Разворуют же. Это огромная собственность. Пока я за этим смотрю, я уверен, что все нормально, а когда я отдалюсь от этого дела, то будут какие-то сложности. У меня есть план отдалиться и посмотреть, как фонд будет справляться без меня. Конечно, реабилитационной программе повезло, что у них есть группа моих компаний, которые их поддерживают, это удобно.

— Вы о BKC?

— Да, BKC и загородный отель.

— Теоретически фонд может существовать и без вас?

— Да. Сама по себе собственность зарабатывает деньги, потому что мы ее периодически сдаем в аренду на летние коммерческие смены. Благотворители помогают все больше и больше. Фандрайзинг медленно, но растет.

— На содержание и финансирование фонда повлиял экономический кризис?

— Да. Отель по продажам падает: лето было холодное, открыли Турцию. Стало меньше клиентов и соответственно денег. Школа иностранных языков из-за кризиса теряет 10-15% доходов, падает спрос.

Фонд «Шередарь». Фото: Андрей Золотов / Открытая Россия

Фонд «Шередарь». Фото: Андрей Золотов / Открытая Россия

«В гробу карманов нет»

— У вас есть примерный вектор развития лагеря?

— Есть такая программа под названием «Горевание». Это работа с родителями, которые потеряли детей, требующая высокой квалификации. Мы поставили себе задачу проводить такую программу. Молодым ребятам очень сложно помогать мамам, у которых умерли дети. Это очень деликатная программа. Но я вам с уверенностью говорю, что мы обязательно научимся и будем проводить ее по международным стандартам!

Еще думаю, осилю ли я второй лагерь, который будет полностью некоммерческим. Этот превратить в целевой фонд, а второй только для реабилитации. Там лес, река Шередарь впадает в Киржач, есть коммуникации и очень интересный проект. Я все время рассчитываю, хватит ли мне денег. Может, найдется кто-нибудь из ваших читателей и скажет: «О! У меня есть 50 миллионов, давай построим вместе!».

— И сколько стоит новый лагерь?

— Новый лагерь стоит 150 миллионов рублей. Меня поразила новость о задержании полковника Захарченко, который купил своей любовнице квартиру в Москве за 150 миллионов рублей. Ну разве можно поставить на одни весы целый детский реабилитационный лагерь, который будет принимать в год по 500 детей и возвращать их к жизни, и какую-то квартиру в центре Москвы? Цена та же самая. Это же дикость! Не хочу ничего сказать про этого человека. Просто очень многие люди не понимают, как это здорово помогать другим. Если ты что-то построишь, это будет радость на всю жизнь. А так ты ходишь с утра весь разбитый после очередной пьянки и думаешь, зачем я живу. Тут ты понимаешь, зачем. Надо объяснять, что это очень здорово. Когда у Пола Ньюмана (основоположник реабилитационных лагерей для детей, переживших тяжелые заболевания . — Открытая Россия) спрашивали, зачем он помогает другим, он отвечал, что не знает, как можно не помогать другим. Я бы тоже так сказал. Как иначе? В гробу все равно карманов нет, ничего не унесешь.

— Как можно помочь фонду?

— Прежде всего, деньгами. Даже если платить регулярно по сто рублей в месяц. Думаю, если бы каждый ваш читатель перевел нам по сто рублей, мы бы сразу построили новый «Шередарь». Еще можно помочь распространением информации. Если ваши читатели друг с другом поделятся информацией о нас в социальных сетях, расскажут друзьям, они могут приехать волонтерами в лагерь или на мероприятия в Москве или даже построить свой лагерь. Может, найдется человек, как я, слегка сумасшедший, который вместо того, чтобы покупать яхту, нюхать кокаин и пить виски, на эти деньги построит лагерь.

Фонд «Шередарь». Фото: Андрей Золотов / Открытая Россия

Фонд «Шередарь». Фото: Андрей Золотов / Открытая Россия

«Неделя экономит два года жизни»

— Много заявок приходит? Вы берете всех?

— Мы удовлетворяем все заявки, которые подходят по нашим критериям. Например, с момента выздоровления должно пройти не больше пяти лет. Часто родители пишут, допустим, возьмите моего сына, он еще слабенький, а мы не можем, прошло пять лет, он уже адаптировался.

На каждой смене у нас по 70-80 детей и подростков от 7 до 17 лет.

— Какие изменения наблюдаются у детей? Ведь смена длится всего неделю.

— Фантастические! Да, всего неделю, но это первая неделя без мамы, больницы и врача. Медицинский дом совсем не похож на больницу. Медицинская комната похожа на комнату, в которой ребенок отдыхает, играет. Доктор похож на друга, а не на человека в белом халате.

Йельский университет провел исследование и доказал научно, что неделя терапевтической рекреации (метод, используемый для реабилитации в таких лагерях. — Открытая Россия) экономит два года жизни ребенка в обычной среде. Ведь когда он возвращается в класс, дети его не принимают, ты его толкнешь, он упадет и все. А сам ребенок зажат, он не идет к детям, у него забрали контроль, у кого на месяцы, у кого на несколько лет, когда ему говорят: все, что ты делаешь, ты делаешь только с согласия мамы или врача, иди спроси, а то вдруг пойдешь играть в футбол, упадешь и умрешь. Эта болезнь ведь влияет на все. У детей, которые переболели, в результате тяжелого лечения происходят изменения внутри. Они боятся всего, но за неделю очень меняются. Мы отрываем ребенка от мамы на неделю. И она потом не может узнать своего ребенка: пропадает выученная беспомощность, неуверенность и страхи.

«Centre of excellence»

— Давайте поговорим о сети SeriousFun, которая объединяет около двух десятков детских реабилитационных лагерей по всему миру. У вас налажены какие-то отношения?

— Вступление в ассоциацию способно нам навредить, потому что мы можем стать иностранным агентом. SeriousFun дает своим лагерям деньги из целевого фонда. Как только мы вступим и нам начнут давать деньги, придется доказывать нашему правительству, что это не политика, что мы не зависим от американцев. А мне хочется быть независимым и никому ничего не объяснять. Мы у них учимся, равняемся на них, хотим соответствовать их стандартам и у нас во многом получается. Мне бы очень хотелось, чтобы, когда я уже отошел от дел, фонд был под наблюдением профессиональной международной организации, но пока я никуда не тороплюсь. А они в свою очередь и не решаются нас взять. Это же американская организация: русские хакеры, захватчики, такие-сякие, — на них это тоже действует.

— В России появляются аналоги фонда?

— Такие есть, это очень здорово. Мы единственные, у кого есть своя база. Моя цель — быть образцовыми. В английском есть выражение «centre of excellence». Это не тот центр, который мнит себя лучшим, а собирает самые новые технологии и делится ими с другими. Я хочу, чтобы мы были «centre of excellence» терапевтической рекреации. Для этого мы отправляем наших специалистов в другие лагеря, проводим конференции. В результате конференций мы помогаем новым лагерям развиваться, только это очень медленно происходит. Все эти новые программы учатся у нас. Ближайшая конференция 8 декабря, со всей страны съедутся люди, будут жить, питаться, слушать лучших специалистов в этой области бесплатно. У меня только две просьбы к делегатам: чтобы эти знания не потерялись, их применяли и чтобы они публично говорили, что научились у «Шередаря». Я же прошу не денег и соблюдения каких-то авторских прав, а просто обмолвиться о нас.

— Не думали сделали сеть, как SeriousFun, в России или странах СНГ?

— Это очень сложно. Если эти лагеря будут частью ассоциации, надо будет жестко контролировать их деятельность, а это дорого и сковывает их инициативу. Сеть появляется не официально, мы друг друга знаем, работаем вместе. Открывать ассоциацию очень хлопотно. Я хочу сделать хорошо у нас.

Фонд «Шередарь». Фото: Андрей Золотов / Открытая Россия

Фонд «Шередарь». Фото: Андрей Золотов / Открытая Россия

«Если бы у власти стоял Гитлер...»

— Коснемся темы государства. Вы получали поддержку или получаете сейчас?

— И в милиции работают люди, и чиновники — это люди, в тюрьмах тоже работают люди. Везде есть и хорошие, и плохие. Со всеми надо вести себя по-человечески, с уважением, но и честно, открыто. У меня было несколько серьезных конфликтов с местной властью. Но мы их разрешили, и она теперь нам помогает: глава администрации Сергей Великоцкий и глава Петушинского района Виктор Шурыгин. Оба с удовольствием приезжают и делают все, что в их силах.

— Какова ваша политическая позиция?

— Не знаю, кем бы я был, если бы не занимался благотворительностью. Может, пастухом, может, главным помощником Михаила Ходорковского. Но я занимаюсь этим, и я должен быть вне политики. И на руководящие должности стараюсь брать людей аполитичных. Скажу больше, если бы у власти стоял Гитлер, я бы все равно делал то же самое, потому что даже при Гитлере детям нужна реабилитация. Возможно, я бы занимался сопротивлением, но дети-то все равно болеют, им нужна помощь. Поэтому я принципиально не участвую в политике. Я активный человек, но моя позиция — вместо того, чтобы разговаривать, сделай что-нибудь полезное. Я достиг определенного уровня, сделал компанию, фонд. Многие мои сверстники, когда я писал кандидатскую, ругали Брежнева, сейчас они сидят в майке у телевизора, как герой Светлакова (в телепередаче «Наша Russia». — Открытая Россия), и ругают нынешнюю власть.

— Почему у нас еще не совсем развита культура благотворительности?

— Мне кажется, это наследие коммунистического режима. Я же жил при коммунистах и помню, что тогда обо всем заботилось государство: мы вам квартиру дадим, мы вас научим, мы вас вылечим, не беспокойтесь, только стройте светлое будущее. И бога нет. А в Европе бога не выбрасывали на помойку, как у нас жгли церкви. Традиция отдавать десятину сохранилась, потом она трансформировалось в благотворительность. Плюс государство поддерживает. Например, в Венгрии любая компания может не облагаемый налогами 1% отдать на благотворительность. Наше государство это так не поощряет. И я понимаю, что это из-за коррупции. Если у нас так сделать, то люди будут отмывать деньги с помощью фондов. У меня есть один пример, когда один известный миллиардер из списка Forbes пришел к благотворителю и сказал, что даст 10 млн, если тот вернет 5. А у миллиардера этих денег! Это вот наша российская проза. Нельзя просто так людям разрешать тратить деньги на благотворительность, потому что они сразу начнут этим способом уходить от налогов. Нужно, чтобы либо самосознание людей поменялось, либо контроль усилился. Самосознание растет медленно.

— И что, по-вашему, может изменить самосознание людей?

— Волонтерство в «Шередаре», — смеется. — Помощь другим! Делать свое маленькое дело, я бы так сказал. Вот вы живете в квартире?

— Да.

— Вы понимаете, что на вашей лестничной площадке, возможно, сейчас умирает бабуля, потому что ей некому помочь? Я не сторонник глобальных проектов. Если у тебя есть миллиард, построй реабилитационный центр. Если у тебя есть сто рублей и полчаса времени, купи молочка и принеси этой бабушке — может, жизнь человеку спасешь, хотя бы морально поможешь, ведь люди умирают просто потому, что они никому не нужны. Помогать надо. И делать то, что тебе по силам, не замахиваться на изменение всего мира. Но уж если замахнулся, тогда все, бросай, становись профессиональным революционером, меняй экологию, мир.

Фонд «Шередарь». Фото: Андрей Золотов / Открытая Россия

Фонд «Шередарь». Фото: Андрей Золотов / Открытая Россия

util