9 Июня 2016, 08:45

«Театр научил не пускаться во все тяжкие». Как бывшая заключенная стала актрисой

Бывшая рецидивистка Марина Клещева рассказала Зое Световой, как психологи, Шекспир и «Театр.doc» вытащили ее из замкнутого тюремного круга


Она отсидела два срока в российской тюрьме, а в пятьдесят лет смогла, что называется, полностью изменить свою жизнь. Теперь Марина Клещева играет в «Театре.doc», снимается у Кирилла Серебряникова и Сергея Лозницы и пробует себя в качестве драматурга — ее моноспектакль «Лир-Клещ» «Афиша» включила в список «100 лучших спектаклей Москвы и Санкт-Петербурга».


— Вы сидели в Шаховской колонии. Как там появился театр?

— Сначала в колонии появились психологи. Приезжала Людмила Альперн (правозащитница из Центра содействия реформе уголовной системы. — Открытая Россия). В колонию пришла работать психолог Галина Николаевна Рослова, она собрала всех быстро возбудимых, с характерами, с какой-то своей справедливостью и стала с нами проводить психологические тренинги. Мы читали свои стихи, ведь люди все творческие, но выхода этой творческой энергии не было: ты все время в толпе женщин, работаешь по 12 часов в день, а ночью спать хочется, так что не успеваешь уйти во внутрь себя для самоанализа. В зоне это невозможно. Живешь по накатанной, и тебя все раздражает.

— Сколько женщин занималось психологическими тренингами?

— Сначала человек пятнадцать. За мной наблюдал доктор Князев, это главный врач колонии, психиатр. Когда у меня случались срывы, истерики, меня укладывали в санчасть в отдельный бокс. Так из меня выходили накопленные проблемы. В колонии нельзя ни с кем делиться: ты поделишься, а завтра тебя этим же ударят по больному. Моя проблема — это сын, я никому об этом не рассказывала. Никто не должен был видеть моих слез. Я не плакала, наверное, лет до 28. Меня отец бил, я не плакала, мать била, я не плакала. И вот в зоне у меня начинались истерики. Это были отголоски моей жизни, моих скопившийся обид: на родителей, на жизнь, на то, что я родилась в этом городе. Я до сих пор, кстати, не научилась Серпухов любить.

— В какой семье вы выросли?

— Мама была коммунисткой и даже на пенсии читала стихи на коммунистических митингах, печаталась в газете «Коммунист», не брала взяток, блатом не пользовалась. Родители развелись, когда мне было 13 лет. Я отца безумно любила, и когда они разошлись, я очень плакала. Мама жесткая была, а я получилась мягким ребенком. Поэтому сейчас я, наверное, восполняю недостаток нежности в детстве: очень люблю обнимать людей, мне хочется получить тепло и отдать его. Я, наверное, единственная в нашей семье дарила подарки — как-то у нас это было не принято.

— Была ли у вас мечта, чем вы бы хотели заняться после школы?

— Сестра пошла в педагогический, и мама хотела меня туда же отправить. А я не люблю это дело и отдала документы в строительный ПТУ. А потом влюбилась и не доучилась. Уехала в Москву, работала на Московском механическом заводе. Вышла замуж в 18 лет. Муж пил. Я ушла от него с ребенком из собственной комнаты, потому что он сам уходить не хотел. А когда он все-таки ушел, меня «понесло»: жить было не на что, жрать нечего.

Когда психолог спросил меня, какие проблемы меня мучают, я нарисовала кирпичную стену и мужчину с мальчиком. Я беспокоилась о сыне, который жил с мужем. Я написала ему письмо и спрашивала, как сын. Я не знала, что муж отдал ребенка своим родителям, а сам мотался по другим женщинам. Когда пришел ответ, мне его сразу не отдали. Мне его принесла начальница отряда. Она это письмо прочитала и хотела меня как-то подготовить. Письмо было написано корявым почерком — я поняла, что писал не муж, а свекр. Он писал, что мой сын говорит, чтобы я ему больше не писала, что он меня знать не хочет, потому что мама-«тюремщица» его бросила. А сыну тогда было всего пять лет — понятно, что они его против меня настроили. Сейчас ему 31 год, и у нас с ним безумная любовь. Когда я на него смотрю, в нем узнаю себя, поэтому не могу его ни за что ругать.

— Постепенно вы стали освобождаться от своих проблем?

— Обычно психологи в тюрьме особенно ничем заключенным не помогают: многие заканчивают институт, работы нет, вот и идут в тюрьму карьеру делать. Но мне повезло: те психологи, которых я встретила, очень много сделали для заключенных. Психолог Ростова, которая занималась с нами в театре, вообще психолог от бога.

Я и так всегда пела и писала сценарии для концертов, а как в колонии создали театр, я в нем просто пропала. К нам привозили людей с воли, людей, с которыми мы раньше никогда не сталкивались. И мы увидели, что есть другая жизнь, что не все к тебе относятся отрицательно и считают тебя «кончилыгой» (конченым человеком. — ОР). Когда ты в театре, то не крутишься постоянно в отряде и не слышишь постоянно одни и те же разговоры.

Да, в театре была своя нервотрепка, но все было иначе. Нас учили не убегать со сцены, ведь некоторые девчонки убегали во время репетиции: психанула и побежала. Я же откуда-то знала, что бегать со сцены не надо. Нас учили находиться вместе в одном пространстве, даже если мы не любим друг друга. Театр учит контактировать без агрессии, без раздражения.

— В каких спектаклях вы играли в колонии?

— «Мнимый больной» — я была в главной роли. «Король Лир», естественно. В «Берендее» играла царя, потом Федота в «Федоте-стрельце». Еще я папуаса-троглодита играла.

— Когда в колонию впервые приехал «Театр.doc»?

— В 2002 году. Они у нас проводили мастер-классы, мы общались, они брали у девочек интервью — оттуда родился спектакль «Преступление страсти». Они заставляли нас писать свои истории. Я, правда, ничего не писала, потому что никогда писать не умела. Вот сейчас пишу, и людям нравится. Была у нас такая Катя Ковалева — она написала пьесу «Мой голубой друг», которую поставили во МХАТе. «Театр.doc» нам очень много дал.

— Вы боялись, что когда выйдете из колонии, снова окажитесь никому не нужны?

— Мы тогда с Катей Ковалевой много об этом разговаривали: что вот мы выйдем, и на свободе никому будем не нужны. Знали, что трудно будет найти работу. Боялись заразиться славой, которую на время приобрели: к нам в колонию приезжали журналисты, нас вывозили на любительский конкурс, где я получила грамоту, а Наташа получила грамоту за роль Гонерильи. Так что я не боялась — просто готовилась к реальности, потому что меня уже тысячу раз били по голове.

— Как вы первый раз оказались в тюрьме?

— Мне было 24 года. Посадили на четыре с половиной года за разбой. Я и на воле привыкла выживать, и в тюрьме выживала. Танцевала, пела, всех веселила. Сначала я чудила в нашей тюрьме в Серпухове, там меня на перевоспитание отправили к убийцам и многократникам (рецидивистам. — ОР). Я бегала по камере, меня сажали в карцер за «плохое поведение», хотя контролеры (тюремщики. — ОР) меня любили, потому что я никому плохого не делала. Наверное, мне было легче сидеть, чем другим: я старалась не заклинивается на сроке. Была молодая, и казалось, что еще все в жизни успею. Это я сейчас понимаю, что ни хрена не успела. Я вечно боролась за справедливость, старалась, чтобы никого не обижали. Помню, одну беременную цыганку ото всех охраняла. Она ждала 14-ого ребенка, до сих пор помню ее фамилию — Луганская. Я не разрешала другим женщинам шуметь возле нее. В женской Можайской колонии я стала как бы лидером, со мной считались.

— Сколько времени вы провели на свободе после первого срока?

— Четыре года. В те годы осужденных из квартиры выписывали, и когда я вышла из колонии, то оказалась без жилья. Практически — бомж. Когда узнавали, что у меня судимость, то на работу не брали, даже не спрашивая, за что я сидела. Через какое-то время меня прописали, дали комнату. Когда я в последний раз пришла устраиваться на работу, мне сказали, что судимые не нужны. Это были 1990-е годы, все мои старые друзья на рынке работали. И мне ничего не оставалось, как вернуться к ним.

— К тем друзьям, с которыми вы до первой отсидки общались?

— Да, потому что там меня понимали, уважали, ценили, и никто не говорил: «А, ты ранее судимая, пошла вон». Там было, что поесть, во что одеться.

— Как вы оказались в тюрьме во второй раз?

Ко мне домой пришли и устроили у меня драку. История была глупейшая: моя подельница с потерпевшей, с кем они начали драться, любовника делили. Я эту потерпевшую выпихивала из квартиры. А у нее муж был бывший пэпээсник, которого я в глаза не видела. На суде он сказал, что драка произошла на улице. Он был свидетелем обвинения , а у меня не было свидетелей. На следствии мне приписали, что я с нее золото снимала, сережку помяла. Я на суде встала и говорю: «Посмотрите на меня. Вы поверите, что я могу помять сережку? Если бы хотела, я бы просто с ушами содрала сережки. Я крепкая тетка! Ничего этого не было». А моя подельница, как ребенок, доказывала судье: «Она дома была. Кроссворд решала. Все произошло в квартире». Квалифицировали, как разбойное нападение, потому что была уже первая судимость, и осудили на 12 лет.

Я видела по телевизору, что группировкам за несколько убийств дают 4, 6, 8 лет, и я тогда начинала думать, что раз так, то надо просто идти убивать. Вот они четыре жизни загубили, и им такие сроки, а мне — 12 лет. Я никогда не пытаюсь себя оправдать, но наше правосудие прямо провоцирует на убийство. Сейчас я, конечно, отошла, но тогда это меня очень сильно возмущало. Приехала в колонию в Орловскую область, в поселок Шахово, а там сроки 6–8 лет за жестокие убийства с истязаниями. Как я потом узнала, моя подельница мной пугала заключенных. Ее спрашивали, за что Клещевой дали 12 лет. И она всем говорила: «Да она с пулеметом бегала, перестреляла целую толпу». Иначе никто не понимал, за что мне такой срок дали. Я согласна, что виновата. Но до сих пор не знаю, как поступать, если дома начнется драка. Сидеть, сложа руки?

— Вы отбыли срок от звонка до звонка?

— В 2004 году я освободилась по УДО, шесть с половиной лет отсидела. В то время как раз пошла гуманизация. Осужденных на большие сроки по тяжким статьям обычно не отпускают ни по амнистии, ни по УДО. И вдруг изменился закон, и по моей статье УДО стали давать после половины срока, отменили строгий режим женщинам, а у меня не было ни одного нарушения. Для меня освобождение по УДО было подарком. Но районный суд меня не отпустил, потому что кроме меня некому было ехать на конкурс «Калина красная» (всероссийский конкурс для заключенных. — ОР). Я подала на кассацию, и Орловский суд меня отпустил.

— Как сложилась судьба женщин, которые играли вместе с вами в «Короле Лире» в Шаховской колонии?

— Корделия — в Казани, вышла замуж, родила ребенка, сейчас опять сидит. Белла, которая играла Регану, сошлась с архитектором, открыла свое клининговое агентство. Вот ведь: в 60 лет она все-таки нашла своего архитектора. Гонерилия год назад освободилась, отсидела весь срок, сейчас пашет в каком-то кафе в Костроме.

— Как родилась идея спектакля «Лир-Клещ»?

— Для меня главным в этом спектакле было показать, что не надо нас всех стричь под одну гребенку. Я хотела рассказать, что в тюрьме и на зоне много оступившихся, но нормальных людей, и если их не пинать, то все у них может быть хорошо. Нельзя, чтобы людям приходилось врать про себя, а иначе их на работу не примут, как это делала Белла: она три года на кассе проработала, копейки не пропадало, а когда узнали, что она ранее судимая, ее сразу уволили.

— Как вы придумали пьесу?

— Варя Фаер (режиссер и актриса «Театр.doc». — ОР) придумала идею. Там мои песни, моя биография, а Варя все это расставила, как надо.

— Каково это — в 50 лет стать актрисой?

— Это одно слово — «актриса». У нас ведь театр безбюджетный. Но факт: мое отношение к деньгам поменялось — я научилась не дергаться, что у меня нет денег. Преступления ведь чаще всего совершаются, когда ты не знаешь, где найти денег.

— Вы стали зарабатывать деньги?

— Нет, научилась не зарабатывать деньги и не дергаться из за этого. Не пускаться во все тяжкие. Я обрела какой-то другой смысл в жизни. Другие ценности.