18 Августа 2016, 15:05

«Для минимизации рисков власть на всякий случай готовится к худшему»

Фото: Сергей Фадеичев / ТАСС

До выборов в Госдуму остался ровно месяц — они пройдут 18 сентября. Ожидает ли Думу существенное обновление состава и возможен ли в ней бунт одномандатников? Пойдет ли Владимир Путин на досрочные президентские выборы и чего он опасается больше всего? Каков запас прочности нынешнего политического режима в России? На эти вопросы Открытой России ответил доктор политических наук, профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге Григорий Голосов


«Кремль приобрел большую оперативную свободу в отношении местных правящих групп»

— Некоторые наблюдатели полагают, что с развитием кризисных явлений в российской экономике влияние Москвы на региональные элиты ослабевает, а местные власти, наоборот, усиливаются. Так ли это на самом деле?

— Я так не думаю. Нынешние экономические сложности не придают большей автономии региональным властям. Москва пытается спустить им больше ответственности, не предоставляя при этом больше политических прав. Те трения, которые периодически возникают между Москвой и региональными властями, остаются на бытовом уровне, на уровне жалоб в узком кругу.

Сейчас каких-либо серьезных политических возможностей у региональных элит нет и не предвидится. Они хорошо понимают, что их политическое выживание целиком и полностью зависит от Кремля.

Поскольку в обозримом будущем переломить эту ситуацию вряд ли кому-то удастся, то я не вижу оснований для осложнений во взаимоотношениях Москвы с местными правящими группами.

— Может ли обострить эти отношения желание некоторых региональных начальников провести в будущую Думу своих людей?

— Кремль не случайно пошел на восстановление одномандатных округов, тем самым возвращая региональным властям их прямое представительство в Думе. Выборы 2011 года отчетливо показали, что бесправное положение региональных элит для федерального центра имеет негативные последствия. Москва убедилась, что местные власти в период общенациональных избирательных кампаний ведут себя пассивно, прибегая к самым примитивным способам, чтобы достигнуть требуемого от них результата, — массовым фальсификациям.

После того как пять лет назад Кремль на этом обжегся, он решил создать дополнительную систему стимулов, позволяющих региональным правящим группам более заинтересованно относиться к общероссийским избирательным кампаниям. Поэтому активное вовлечение местных властей в федеральный выборный процесс Москве только на руку. Возможные конфликты внутри региональных элит по поводу выдвижения тех или иных кандидатов ей тоже не страшны, поскольку именно она будет арбитром в этих спорах. Для населения такое оживление политического пейзажа тоже интересно, и в его глазах предстоящие выборы выглядят несколько более правдоподобно.

— Но такие трения между Москвой и некоторыми регионами уже возникали во время праймериз «Единой России», когда администрация президента продвигала своих кандидатов, а местные власти — других. Вы действительно думаете, что Кремль в ущерб себе позволит региональным элитам провести в Думу их выдвиженцев?

— Насколько я понимаю нынешних творцов российской региональной политики, прежде всего Володина, они рассматривают ее слишком большую зарегулированность, как это было при Суркове, в качестве серьезной проблемы. Сейчас делается ставка на то, чтобы на местном политическом поле, напрямую не связанном с общефедеральной повесткой, региональные элиты смогли сами сделать свой выбор.

Вице-спикер Госдумы РФ Владимир Васильев (слева на втором плане) на форуме "Верхневолжье" первичных отделений Тверского регионального отделения партии «Единая Россия». Фото: Анна Исакова / ТАСС

Праймериз «Единой России» не были предварительными выборами в прямом смысле слова. На самом деле, это было соревнование ресурсов местных правящих групп, в ходе наблюдения за которым Кремль решал, на кого можно сделать ставку.

Иными словами, Кремль давал понять региональным элитам: вы проявите себя, а мы по итогам ваших состязаний посмотрим и решим, кто нам наиболее полезен. При этом мнение губернаторов как лидеров местных элит могло не учитываться, что свидетельствует о новом, более ущербном их статусе в нынешней российской политической системе.

— Почему?

— Потому что прежняя зарегулированность региональной политики основывалась на представлении о том, что в каждом субъекте федерации именно губернатор «держит ключ». Нельзя сказать, что сейчас глав регионов лишали бы этого ключа, но теперь Кремль с некоторым интересом присматривается к другим фигурам, на которые можно положиться в случае непредвиденных изменений.

— Можно ли в таком случае говорить о некоторой либерализации региональной политики?

— Нет, никакого отношения к либерализации это не имеет.

Настоящая либерализация — это расширение пространства политических свобод для граждан. Но сейчас об этом и речи не идет. На самом деле мы имеем дело с более подчиненным положением региональных элит, чем раньше.

Но для себя Кремль приобрел большую оперативную свободу в отношении местных правящих групп, чем это было при Суркове. Тогда все решалось исключительно напрямую через губернаторов, которым при этом дозволялось выжигать все живое, что было у них в регионах.

— То есть это скорее можно назвать переформатированием российской региональной политики?

— Да, я думаю, это наиболее подходящее слово для этого процесса. Он идет с 2012 года, когда были восстановлены губернаторские выборы. Конечно, нынешняя региональная политика Кремля сильно отличается от той, что проводилась в 2010–2011 годах.



«При нынешней политической конфигурации никакой фронды от Государственной думы ждать не приходится»

— Как вы считаете, какова будет роль одномандатников в будущей Думе? Некоторые наблюдатели полагают, что они будут вести себя более независимо и больше опираться на своих избирателей.

— Смотря какой смысл вкладывать в понятие «независимо». Все депутаты в той или иной степени — лоббисты. Известно, что одномандатники несут дополнительные обязательства перед теми, чьи интересы они лоббируют. Поэтому в этом смысле они, конечно, более независимы по сравнению со своими коллегами, попавшими в Думу по партийным спискам.

Вопрос в том, перед кем одномандатники несут ответственность. Я сильно сомневаюсь, что перед своими избирателями. На самом деле они подотчетны тем, кто вывел их на выборы фактически в безальтернативных условиях. Кремль это вполне устраивает, поскольку возможность иметь в будущей Думе своих эффективных лоббистов стимулирует региональные элиты более активно вкладываться в парламентскую избирательную кампанию. Что касается простых граждан, то я не думаю, что они что-то получат от появления в новой Думе одномандатников.

— Получается, что в будущем парламенте не следует ждать появления какой-либо депутатской фронды из числа одномандатников?

— При нынешней политической конфигурации никакой фронды от Государственной думы ждать не приходится, а способ ее формирования при этом никакого значения не имеет.

Владимир Путин (в центре) на пленарном заседании Государственной думы РФ. Фото: Михаил Метцель / ТАСС

Другое дело, если по совершенно внешним для Думы причинам современный политический порядок начнет разваливаться, то в парламенте неизбежным образом возникнут возмущения.

В какой форме они будут проявляться, сейчас совершенно невозможно прогнозировать. Эти возмущения могут появиться в партиях так называемой «парламентской оппозиции», среди одномандатников и даже, что самое интересное, внутри «Единой России» — как среди списочников, так и среди одномандатников. Поскольку мы не можем предвидеть, каким образом произойдет этот внешний толчок (и произойдет ли он вообще), то сейчас никак нельзя предсказать, кто именно в депутатской среде станет источником этих возмущений.

— В прошлом месяце ваши московские коллеги Борис Макаренко и Андрей Колесников опубликовали доклад, в котором пришли к выводу, что в будущую Думу пройдут только четыре нынешние парламентские партии.

— Это обычный консервативный прогноз. Действительно, если исходить из результатов выборов 2011 года и прошедших после них региональных избирательных кампаний, то, скорее всего, именно так и будет. Насколько я понимаю, этот консервативный прогноз соотносится с планами президентской администрации в отношении этих выборов. Там считают, что все нынешние партии «лояльной оппозиции» должны быть вознаграждены за верность, поэтому кого-то еще в будущую Думу пускать не следует. В Кремле считают, что сохранение нынешнего баланса в парламенте позволит избежать в будущем тех непредвиденных последствий, о которых я уже говорил.

Я думаю, «Единая Россия» возьмет меньше голосов, чем в 2011 году. Скорее всего, президентская администрация даст установку на получение 55% голосов, но в зависимости от ситуации вполне возможно и снижение этой планки до 45%.

В любом случае, с учетом одномандатников у единороссов будет большинство в будущей Думе.

— По вашему мнению, этот консервативный прогноз сбудется?

— Скорее всего, да. Хотя на выборах 2011 года тоже делали консервативные прогнозы, но они не сбылись. «Единая Россия» тогда получила значительно меньше голосов, чем многие предсказывали. Но надо понимать, что на тех выборах были сильные возмущающие факторы вроде кампании Навального против «партии жуликов и воров» и связанного с нею призыва «голосовать за любую другую партию», чего сейчас не наблюдается. И хотя эти факторы еще могут появиться, но совсем не очевидно, что они хоть как-нибудь сработают за такой короткий промежуток времени.



Риски для Путина

— Еще Макаренко и Колесников пишут, что «парламентские выборы воспроизведут нынешний политический режим, уберегут его от немедленной делегитимации, но вряд ли сделают в большей степени способным адекватно реагировать на долгосрочные вызовы».

— Выборы не являются источником легитимности современного политического режима в России. Что бы ни происходило на думских выборах, пока по телевизору рассказывают об очередных победах России, игнорируя все остальные проблемы, легитимность нынешней власти в глазах телезрителей — а это основная масса политически активной части российского общества — останется достаточно высокой.

— Зачем тогда вообще нужны эти выборы?

— Не будем забывать, что Путин — юрист. Поэтому он считает, что если по Конституции положено раз в несколько лет проводить выборы, то это нужно соблюдать. Это просто политическая рутина, свойственная всем электоральным авторитарным режимам.

— Сейчас стали чаще говорить о возможности досрочного проведения президентских выборов до 2018 года. Насколько это вероятно?

— Я думаю, что если Путин на это и пойдет, то крайне неохотно, только если социологические данные будут давать совсем уж негативную динамику. Как я уже говорил, Путин отходит от конституционных рутин только в случаях весьма высокой целесообразности.

Владимир Путин и Дмитрий Медведев на Манежной площади, 2012 год. Фото: Дмитрий Астахов / ТАСС

Он очень осторожный человек. Даже если социологи покажут какие-либо опасные тенденции, Путин прежде всего будет думать о тех очевидных рисках, с которыми сопряжено проведение досрочных президентских выборов.

Поэтому вероятность подобного развития событий я расцениваю как достаточно низкую, но совсем исключить этого не могу.

— Как вы считаете, угрожают ли нынешнему политическому режиму в России какие-либо внешние вызовы?

— Наша власть сама не знает, что именно ей угрожает. В настоящий момент никаких особенных вызовов для нее не проглядывается. Внутриполитическая жизнь в России сейчас спокойная: серьезной оппозиции нет, массового движения гражданского неповиновения тоже нет. Наши руководители хорошо понимают, что все разговоры о попытках из-за рубежа их свергнуть — не более, чем страшилки для телезрителей. Они, конечно, опасаются Запада, но в то же время считают его слишком ослабленным и разобщенным, чтобы воздействовать на политическую жизнь в России. Будучи чрезвычайно осторожными людьми, наши начальники стремятся постоянно держать ситуацию под контролем и блокировать в зачатке любые потенциальные угрозы для себя.

Я думаю, что Путин из своей многолетней политической карьеры для себя вынес главный урок — постоянно быть начеку. Это, кстати, очень соотносится с его психологией.

Все его действия на внутриполитической арене можно сформулировать в двух словах: минимизация рисков. Это не относится к внешнеполитическим действиям Путина, которые всегда вторичны по отношению к его внутриполитической повестке дня.

— То есть?

— Как это ни парадоксально, но явно авантюристические шаги Путина в международной политике служат той же цели — минимизировать риски внутри страны. И одно с другим прекрасно сочетается. Именно из-за того, что внешняя политика для него носит подчиненный характер по отношению к внутренней, Путин скептически оценивает для себя внешние риски. На самом деле он опасается всего, что хоть как-то способно создать для него внутренние угрозы.



«Получится ли у Путина сохранить эту конструкцию — спорный вопрос»

— В связи с этим следующий вопрос ключевой и, наверное, немного философский, который сейчас интересует многих. В каком направлении, на ваш взгляд, будет эволюционировать нынешний политический режим? Одни предсказывают его дальнейшее ужесточение, другие предрекают медленную и постепенную либерализацию.

— Дело не в том, что это философский вопрос. Просто для ответа на него нет достаточных данных, поскольку они принадлежат будущему. Очень многое зависит от развития экономической ситуации в России в ближайшие годы. Мы плохо понимаем ее нынешнее состояние и возможную динамику после думских выборов.

Когда я говорю о стратегии минимизации рисков, я не приписываю этим Кремлю какую-то феноменальную глупость. Просто я исхожу из того, что, как и все мы, там понятия не имеют, что будет происходить в России через несколько месяцев, поэтому для минимизации рисков власть на всякий случай готовится к худшему. Реализуется ли этот наихудший для Кремля сценарий — вопрос, ответа на который мы не знаем. Но именно от этого зависит дальнейшая эволюция нынешнего политического режима.

 Табло с результатами жеребьевки в Центральной избирательной комиссии РФ для определения мест в избирательном бюллетене партий на предстоящих выборах в Государственную думу РФ. Фото: Антон Луканин / ТАСС

На мой взгляд, для Путина было бы предпочтительнее, чтобы все оставалось так, как есть сейчас. Без особой необходимости он вряд ли решится на «закручивание гаек», и никакая либерализация ему тоже совсем не нужна.

С его точки зрения, сейчас режим достиг более или менее оптимального баланса. Я думаю, что все происходящее сейчас в публичной и даже непубличной политике можно образно назвать «зачисткой хвостов», которая выражается в оформлении более или менее чистого контура для современной политической системы.

— Как выглядит этот контур?

— Очень просто: сохранение нынешнего порядка вещей — с ограниченной свободой прессы, подконтрольными оппозиционными партиями, точечными политическими репрессиями. Получится ли у Путина сохранить эту конструкцию, спорный вопрос. Вполне вероятно, что все рухнет в случае каких-либо возмущений, источником для которых может стать прежде всего ухудшение экономической ситуации в стране. Как он на все это станет реагировать? Я думаю, он сейчас не знает и сам. Скорее всего, Путин, как обычно, будет действовать по ситуации.

Из мирового опыта мы знаем, что в авторитарных режимах вроде нашего, в значительной степени носящих персоналистский характер, многое зависит от поведения первого лица. В случае Путина спектр его возможностей очень велик. Он может свернуть в ту или другую сторону, а может, как ему часто свойственно, создавать так называемый «белый шум», подавая во все стороны разнородные и противоречивые сигналы. В этом случае все остаются в замешательстве: одни говорят о «закручивании гаек», а другие — о либерализации. При этом Владимир Владимирович, как обычно, за этими спорами с удовольствием наблюдает.



«Оппозиция должна работать с гражданами и убеждать их, что власть неспособна решить стоящие перед страной задачи»

— Но если все зависит от первого лица, то что случается, когда оно стареет и слабеет, теряет былую хватку и наступает «осень патриарха»?

— Я не думаю, что сейчас можно заглядывать на такую дальнюю перспективу. Об этом еще очень рано говорить, хотя по прошествии определенного времени подобные явления неизбежно станут возникать. Конечно, все люди стареют, хотя одни сохраняют здравость ума до совсем ветхого возраста, а другие быстро впадают в маразм или полное безумие.

Наглядными примерами второго варианта являются нынешние президенты Зимбабве и Уганды Роберт Мугабе и Йовери Мусевини, ставшие совсем неадекватными властителями. Действительно, в таком случае авторитарный (или тоталитарный) режим сразу начинает дестабилизироваться, но нам сейчас до этого еще далеко. Путин пока еще относительно молод и вполне себя контролирует.

— Как вы думаете, возникнет ли в обозримом будущем в России спрос на перемены как со стороны общества, так и со стороны элит?

— Я уже говорил, что определяющую роль здесь играет экономический фактор, который по сути является «черным ящиком».

Спрос на перемены есть уже сейчас, потому что и элита, и большинство граждан оценивают нынешнюю экономическую ситуацию как неудовлетворительную. Но действующий режим этот спрос на какие-либо изменения удовлетворить не может, что неизбежно будет побуждать людей искать альтернативы.

Если нынешняя оппозиция действительно хочет реальных перемен в России, то она должна работать с гражданами и убеждать их, что власть неспособна решить стоящие перед страной задачи. Помните, когда в канун 1917 года Ленин, находясь в эмиграции в Швейцарии, говорил, что вряд ли доживет до революции?

— Да, конечно. Это известный сюжет.

— Но когда после Февральской революции он вернулся в Россию, то всех поразил своими «Апрельскими тезисами». О чем это говорит? О том, что на фоне совершенно упаднических настроений 1916 года Ленин сумел сохранить свою невероятную энергию и неизбывный оптимизм. Поэтому не только российским оппозиционерам, но и всем сторонникам перемен в России я могу посоветовать то же самое — несмотря ни на что, всегда сохранять оптимизм.