26 October 2016, 19:36

Виталий Манский: «Государство блюдет свои интересы — прайм-тайм у нас занят Киселевым»

Виталий Манский. Фото: МКФ Послание к Человеку / Facebook

Восемь кинотеатров отказались показывать фильм документалиста Виталия Манского «В лучах солнца». Картина о Северной Корее выходит в прокат 27 октября, но увидеть ее можно будет лишь на двадцати экранах по всей России. Режиссер рассказал Виктории Кузьменко, почему Пхеньян требует от России запретить его фильм, какой он увидел КНДР и как чудом не попал в северокорейскую тюрьму

— Как кинотеатры объясняют отказ показывать ваш фильм?

— Отказы получил прокатчик фильма — компания Сэма Клебанова «Кино без границ». Ему отказали в один день семь кинотеатров, входящих в систему «МосКино», и кинотеатр «Эльдар», который также является каким-то подразделением московского департамента культуры. «Эльдар» в своем отказе указал, что это требование департамента культуры, который, в свою очередь, ссылается на требование представителей Северной Кореи.

— Что в вашем фильме вызвало негодование со стороны северокорейских властей?

— Насколько я знаю, все фильмы, снятые зарубежными документалистами (есть даже опыт производства игровой картины британскими кинематографистами) вызывают недовольство северокорейской стороны. Нормальному, живущему в сколько-нибудь свободном мире человеку трудно понять причины этого недовольства и запрета фильмов. Например, по неким правилам в Северной Корее нельзя показывать в кадре плакат вождей или даже плакат с цитатами вождей, на который падает тень.

Наша картина не носит оскорбительного характера для КНДР. Вот в игровом фильме Sony Pictures «Интервью» лидер нации Ким Чен Ын чуть ли не тонет в собственных фекалиях. А наша лента рассказывает, как функционирует система, как она готовит новые поколения людей, являющихся инструментом для функционирования этой самой зомбированной системы власти.

— Во время съемок фильма у вас возникало ощущение, что эта система напоминает советскую?

— Я бы сказал, что схожесть носит внешний характер. Мы в Советском Союзе тоже ходили колоннами, носили портреты вождей и формально участвовали в аналогичных процедурах. Но у нас, в отличие от Северной Кореи, все же была личная жизнь. После прохода в парадном строю мы могли идти кто в кафе, кто на собственную кухню, выпивать, рассказывать анекдоты про тех же вождей, которых час назад несли на руках. В КНДР вся жизнь — это нахождение в строю. У них нет ничего за рамками этого строя. Их система куда более страшная и жестокая по отношению к человеку: в ней не может существовать личность. Личностное начало противоестественно для северокорейского режима.

— Когда вы ехали в Северную Корею, вы уже знали, что будете показывать работу этой системы?

— Когда я ехал туда, то, конечно, понимал, какое у меня отношение к государству, порабощающему человека. И я искал возможности реализовать свое ощущение языком документального кинематографа. Но когда я ехал первый раз, то не мог предположить, как на самом деле будет осуществляться моя работа. Более того, моя ознакомительная поездка не дала мне полной картины того, что представляет собой Северная Корея.

Фото: Katya Kuznetsova / Facebook

Я понимал, что будут сложности. Но когда мы со съемочной группой приехали снимать, то оказалось, что нет вообще никакого доступа к реальности: абсолютно все вокруг нас выстраивается, словно потемкинские деревни, и все, что может попасть в кадр, — это полнейший фейк.

Осознав, что создание фейка и есть единственная доступная нам реальность, мы стали думать, как показать истинное положение вещей. Мы стали как можно более тщательно документировать обстоятельства, с которыми столкнулись. Конечно, в рамках возможного, потому что контроль был абсолютно нереальный не только за нашими действиями, но даже за нашими взглядами.

— Вы довольны отснятым материалом и фильмом?

— Вряд ли когда-либо документалист может быть доволен на 100% тем, что ему удалось снять. Как правило, то, что не удалось запечатлеть, более желанно, и обида о неснятом материале куда глобальнее, чем удовлетворение от того, что удалось сделать. В игровом кинематографе все работает на тебя: вся группа, все актеры. А в документалистике все против тебя. В Северной Корее это «против» возрастает не просто в разы, а в сотни раз. Поэтому, конечно, очень многое из того, что хотелось бы, нам снять не удалось.

— Потому что в третий раз вас уже не пустили в страну?

— В том числе. Но и во время двух съемочных экспедиций мы ни разу не смогли даже просто выйти на улицу и поснимать ее. Это было категорически запрещено, и нам не удалось добиться разрешения на это. Единственное, что мы сняли «нелегально», — из окна моего гостиничного номера.

— Из-за этого вас не пустили в КНДР в третий раз?

— Если бы они поймали нас на этом, то, думаю, они бы нас просто не выпустили из страны.

— Вы не боялись, что в эту шпионскую игру вы можете проиграть? Останетесь без снятого материала и даже попадете в какую-то передрягу?

— Было такое опасение. Понятно, что как нормальный человек я переживал за себя, но не меньше — за съемочную группу. Это умножало мою ответственность и мои переживания. Психологически это была самая невыносимая работа.

Опасность была очень велика, учитывая, что пару месяцев назад в Пхеньяне состоялся публичный суд, и 23-летнего американца осудили на 20 лет тюрьмы только за то, что он украл в гостинице плакат и хотел вывезти его из страны. 20 лет тюрьмы за плакат!

Мне трудно предположить, сколько в таком случае присудили бы мне. Думаю, нескольких жизней не хватило бы, чтобы отсидеть этот срок.

— Вас огорчает, что наша страна в вопросе показа фильма подстраивается под мнение Северной Кореи?

— Конечно, это неприятно, обидно и вызывает сожаление. С другой стороны, это отчасти понятно: наша страна в должниках у Северной Кореи. КНДР — одна из немногих стран мира, кто признал аннексию Крыма. Поэтому, кстати, Пхеньян действует через Министерство иностранных дел: понимает, на кого и как давить.

Это не трагедия для фильма, но признак куда более глубинных проблем. А фильм можно показать как-то иначе.

— Вы не думаете, что наши власти требовали от кинотеатров не прокатывать ваш фильм еще и потому, что он проводит параллели между северокорейским и советским режимами?

— Может возникнуть такое ощущение, но давайте будем реалистами: речь идет не о показе в прайм-тайм на Первом канале, а о клубном прокате в 20-30 кинотеатрах, в небольших залах. Это ничтожно малая аудитория, чтобы бояться таких аллюзий.

Наша картина сейчас идет по всему миру, в том числе по телевидению. На днях ее показывали в прайм-тайм в Германии, Финляндии, других странах. Крупнейшая платформа Netflix записала ее в топ-10 своих премьер сезона. А в России — казалось бы, это же русская картина — мы не получили ни одного предложения ни от одного телеканала, кроме «Дождя». Государство блюдет интересы своей идеологии вполне очевидно: прайм-тайм у нас занят Киселевым.




Виталий Манский — режиссер-документалист, президент Национальной премии в области неигрового кино «Лавровая ветвь» и фестиваля «Артдокфест», лауреат более ста призов российских и международных кинофестивалей. Его кандидатуру на пост режиссера утверждали в Пхеньяне. Вероятно, в КНДР надеялись, что раз фильм официально поддерживает Министерство культуры России, то проблем возникнуть не должно: картина будет снята в полном соответствии с написанным в Северной Корее сценарии и по продиктованным северокорейской стороной правилам. Но у Манского было свое видение, и недовольный этим Пхеньян потребовал от российских властей не пускать фильм на большой экран.

В конце декабря 2014 года Северная Корея просила Россию запретить показ комедии «Интервью» с Джеймсом Франко и Сетом Рогеном — «опасную кинопродукцию, которая оправдывает и поощряет терроризм», по мнению властей КНДР. МИД России заявил, что понимает реакцию КНДР, и отметил, что идея фильма «агрессивно-скандальная». В России комедия не вышла в широкий прокат.

util