10 March 2015, 13:26

Священник Алексей Уминский: «Мне глубоко чужда такая постановка вопроса — когда церковь использует прокуратуру для защиты»

Фото: Ефим Эрихман / pravmir.ru

Отец Алексей Уминский, настоятель московского храма Святой Троицы в Хохлах, рассказал Открытой России о своем отношении к скандалу вокруг постановки «Тангейзера», о том, в чем особая горечь конфликта, об отголосках войны и о том, как церковь могла бы мирно и достойно решить эту проблему

Почему использование образа Христа в спектакле вызвало настолько болезненную реакцию в новосибирской епархии

На вопрос о моем отношении к этому конфликту нет однозначного ответа. Потому что, действительно, мне как священнику и верующему человеку кажется, что с образом Христа надо быть предельно осторожным, внимательным и очень благоговейным. Все-таки для большинства верующего населения Земли — а христиан большинство из всех верующих людей на планете — образ Христа является абсолютной ценностью. И вольное с ним обращение, особенно в таком контексте, в котором он показан режиссером, не может не вызвать чувства обиды, горечи от поругания того, что человеку дорого как величайшая святыня. Люди, которые в своем творчестве обращаются к образу Христа, не могут это не учитывать и должны обязательно это предвидеть. И второе: человек, который сознательно идет на провокацию как художественный прием, должен быть готов к тому, что эта провокация не только возымеет чисто внешний интерес и привлечет зрительские внимание и симпатию к себе, но и, конечно же, вызовет сильную реакцию отторжения и гнева. К такой реакции он должен быть готов. Было бы странно удивленно хлопать глазами: «Как это вдруг произошло, да кто имеет право на такую реакцию?..» Я не знаю художественных особенностей этого спектакля, как и степени таланта автора, но мне всегда казалось, что когда человек использует провокацию как художественный прием, то это свидетельство некоторого бессилия; человек мог бы выразить глубокую мысль другими средствами. Хотя тут я боюсь судить, не видев спектакля, и просто выражаю мнение по поводу такого приема.

Но мы сейчас живем в такой атмосфере, когда чувство разобщенности людей доведено до предела. И часто достаточно небольшого предлога для того, чтобы возненавидеть кого-то. Для того чтобы вообще, в принципе, поставить людей в позицию войны. В последний год средствами массовой информации сделано все для того, чтобы накалить наше общество до этой черты. И неудивительно, что находятся люди, которые реагируют на какие-то вещи более остро, чем другие. Мне кажется, что сейчас не время провокаций, не время подобных даже акций, в том числе в области искусства. Сейчас такое тяжелое страшное время и достаточно очень небольшого повода для того, чтобы рассорить людей еще и еще. И художник должен быть очень внимательным и осторожным, чтобы таких поводов не подавать. К сожалению, такой повод подан. Я не могу судить, насколько там действительно были задеты чувства верующих, наверное, были задеты, если митрополит сообщил, что к нему обращались люди, которые были возмущены постановкой. Может быть, случись это в какой-то другой период, когда человеческие реакции и чувства не настолько обострены пропагандой, войной и поиском врага, может быть, такой реакции бы не было. Сейчас всем надо это очень хорошо понять: и тем, кто выступает с позиции оскорбленных верующих, и тем, кто выступает с позиции деятелей искусства, которые возмущены способом решения проблем, тем, как «церковь и церковники лезут не в свое дело». Может быть, всем надо сейчас «сбавить градус» — и тем, и другим?

О тех, кто вмешивается в чужие дела

Вообще, наше общество становится все более и более открытым, поэтому должно быть понятно, что всегда все будут лезть в чужие дела. И люди, секулярным образом настроенные, будут вмешиваться в дела церкви и привлекать ее, в том числе судебными исками, к ответственности за что-то, как недавно Общество защиты прав потребителей выступало с исками против храма Христа Спасителя, где якобы идет незаконная торговля, так и церковь будет всегда искать область своих интересов и защищать свою идентичность, предчувствуя какие-то возможности посягательства на нее. Всё это признаки гражданского общества.

Есть еще одна очень важная вещь, на которую я тоже хочу обратить внимание. Люди, далекие от церкви, все время пытаются церковь научить, как ей правильно поступать по-христиански: «Ну вы же церковь, вы же должны так-то поступать, вот вы должны таким образом реагировать». Я думаю, что тут надо все поставить на свои места. Мне кажется, что люди, которые сами в своей жизни не используют евангельские нормы поведения, не могут предъявлять такие претензии ни к кому другому, даже к церкви. Вот я могу внутри церкви таким образом реагировать на чужие поступки, потому что для меня эти евангельские ценности абсолютны, и по отношению к себе самому, и к другому. А вот те, кто сами ими не руководствуются, не должны использовать аргумент: «Ну что ж ты, церковь, такая!» Вот здесь это не работает. Другие аргументы — пожалуйста, а этот оставьте при себе, потому как вы сами так не поступаете.

Как церковь может разрешить конфликт своей мирной силой

Другой вопрос — серьезный: может ли здесь участвовать государство? В данном случае это вопрос внутренней позиции церкви. Здесь есть два аспекта, о которых надо сказать. Мне как человеку верующему и церковному, конечно, глубоко чужда такая постановка вопроса — когда церковь использует органы прокуратуры для защиты. Лично мне это чуждо. Есть довольно много иных способов свидетельствовать о своей правоте и в том числе защищать свои интересы, которые, к сожалению, сейчас не были использованы. Я могу понять, наверное, почему сейчас они вышли за грань, — потому что атмосфера перенакалена и уже все находятся в состоянии очень сильного возбуждения. У церкви есть возможность иначе поступить в этой ситуации, решать проблемы, не потеряв лица, и при этом защищая чувства верующих, в том числе обращаясь к тем людям, которые допускают постановку, которую церковь считает кощунственной. У нее есть возможность по-настоящему серьезно свидетельствовать о себе, не привлекая прокуратуру, — и горько мне от этого становится. Совсем еще недавно сама церковь была подавляема государством, сама могла находиться в том же положении — когда силовые структуры могли церковь, и верующих людей, и людей, живущих по Евангелию, привлекать к судебной ответственности, административной и уголовной. И сегодня, мне кажется, мы должны удержаться от такой возможности, потому как маятник в любой момент может качнуться. Сегодня государство такое, а завтра оно может быть совсем другим. Есть евангельский завет: «Не делай другому того, чего ты не желаешь для себя».

Я объясняю себе такую епархиальную реакцию общим градусом напряжения, общей атмосферой агрессии, которая может сейчас затмевать разум у многих людей. И все-таки церковь может вести себя по-другому. Во-первых, выяснить для начала: было ли у этого художника личное намерение оскорбить христиан? Если он может свидетельствовать о себе, что у него нет личного намерения оскорбить христиан, то это очень важно! Второе, если он готов к дальнейшему разговору, то церковь может сказать ему, что у него все равно это получилось. И тогда человек может услышать позицию церкви, например, в чем он переступил границу дозволенного с точки зрения христианской этики. И там уже человек волен менять свою позицию или не менять.

Возможен ли такой диалог в суде? Может быть, но мне жалко, что дошло до суда. Почему не были предприняты эти шаги, почему разучились разговаривать? Может быть и так, что какие-то диалоги велись до этого, я просто не в курсе; может быть, мы узнали эту историю на каком-то этапе. И если после диалога этого позиция режиссера не меняется и он настаивает на том, что он вправе как режиссер трактовать образ Христа как угодно (Иван Бездомный, кстати, изображал Христа как мрачную черную фигуру, хотя она получилась очень живой), — то это его свобода воли. Тогда церковь, у которой есть своя сила, может сказать: тот, кто христианин, кто верующий во Христа человек, — не может пойти на этот спектакль, не оскорбив Христа и не поранив свою душу. Что тот, кто верующий христианин, не может принимать участие в этом спектакле — ни как актер, ни как осветитель, ни как гример, ни как никто! Это возможность гражданского слова — и бойкота, если хотите. Но это будет честно. Те, кто хочет идти и кто считает, что для него это нормально, — пойдут. Христиане не пойдут. И это будет публичной акцией протеста — мирного и очень вразумительного, без привлечения силы. И в то же время — гораздо более сильный и важный факт свидетельства церкви о неприятии такого рода искусства. Это было бы признаком зрелости и достоинства в том числе. Я не думаю, что у церкви есть такой способ общения с людьми, как запугивание. Все-таки люди остаются людьми, и чувство обиды, оскорбленные чувства продолжают существовать. И мы легко из людей превращаемся буквально в орудия. На наших глазах христиане — члены одной православной церкви — убивают друг друга и не видят в других таких же людей. На фоне войны эта история — даже мелочь, но, к сожалению, все начинается с мелочей.

Моя позиция такова. Я никому ее не навязываю, тут я никому не советчик, в том числе митрополиту Тихону (митрополит Новосибирский и Бердский Тихон, отправивший жалобу на постановку в прокуратуру и следственные органы. — Открытая Россия). У всех нас главный советчик — евангельское слово Божие. И это слово учит нас молиться за врагов и любить своих врагов. Может быть, все-таки нам, христианам, стоит этим Великим Постом поучиться этой великой заповеди Божией? Но, тем не менее, я знаю и уверен: у церкви достаточно много возможностей заявить о себе, в том числе и бороться за свои честь и достоинство, другими евангельскими способами, без привлечения прокуратуры. Само слово «прокуратура» в нашем государстве после стольких лет репрессий и гонений звучит совершенно жутко.

Поэтому, конечно, я бы ко всем обратился с тем, чтобы мы все снизили градус напряжения, прекратили взаимные обвинения.

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ:

Новосибирский суд не обнаружил оскорбления религиозных символов в «Тангейзере»

util