3 Мая 2015, 16:06

Болотное дело. Doc

Фрагмент спектакля «Болотное дело»

6 и 22 мая в Театре.doc пройдет премьера спектакля «Болотное дело». Прототипы персонажей — «болотники» и их близкие. Как и в случае с «Часом 18», спектаклем о гибели Сергея Магнитского, «Болотное дело» — это художественное напоминание о том, чего мы не должны забывать

Май в России богат на праздники и годовщины. 1 мая — праздник мира и труда. 9 мая — День Победы. Так было всегда, но три года назад в историю страны вошел еще один майский день. 6 мая 2012 года — день, когда десятки тысяч людей вышли на Болотную площадь на разрешенный митинг, на демонстрацию, которая не стала русским Майданом, но стала позором страны. В этот день власть дала приказ жестоко разогнать протестующих, сотни людей были задержаны, а потом арестованы. Возбуждено позорное для властей «болотное дело»: 30 обвиняемых, 17 осужденных, 7 амнистированных.

Десятки людей эмигрировали, опасаясь преследования в рамках «болотного дела». Уголовное дело «о массовых беспорядках на Болотной площади 6 мая 2012 года» до сих пор не закрыто. Оно коснулось не только задержанных, арестованных и осужденных, но и их близких — матерей, отцов, жен, мужей, детей. Оно касается всех нас. Каждый из тех, кто был 6 мая 2012 года на Болотной площади, однажды может стать фигурантом этого дела.

Об этом спектакль драматурга Полины Богдановой и режиссера Елены Греминой.

Открытая Россия публикует фрагменты из пьесы «Болотное дело».

Игрушечный медведь Жан-Поль Сартр

Жена. Леша подарил мне медведя незадолго до ареста. Я его принесла в комнату, и тут он вслух начал говорить какие-то странные вещи. И у меня чуть инфаркт не случился. Медведь говорил, что тот, кого ты любишь, и тот, кто любит тебя, никогда не могут быть одним человеком. Не очень романтичная фраза. Я думаю, Леша, наверное, точно не знал, что он такие гадости говорит. Потом была еще фраза: «Если ты кого-то любишь по-настоящему, ты признаешь его правоту, даже если ты с ним не согласен». Громкие фразы, экзистенциальные фразы. В общем, я его назвала Жан-Поль Сартром в связи с тем, что он такой философ. Теперь он у меня вместо Леши, я его обнимаю, пока Леши нет рядом.

Вытащить сына из Бутырки через патриарха

Отец. Он анархистом себя считает. Анархист — это же не левый. У нас даже есть родственница...

Дедушка. Звать Мариной.

Мужчина. ...Она в кругах патриарха, даже вручала...

Дедушка. Я же говорю — два института высших.

Отец. Да причем здесь образование, папа, высшее, не высшее? Вот старой закалки люди: главное — высшее образование.

Бабушка. Это большое дело.

Мужчина. И помнишь, когда Обама к нам лет пять назад с женой приезжал, жена ездила, и матрешку ей вручали. Это она, Марина, вручала матрешку. Она на чистом английском языке разговаривает, девочка продвинутая. Но она божественная такая. Она в МЧС — она эти все Крымск, сейчас Филиппины, где Красин Крест, — она там. Она не то, что «бог и все», — а она девочка-молодец. Сейчас она работает. А Владыка Смоленский — он ушел в Синод. Она говорит: «Давайте к Владыке сходите. Все-таки через патриарха». Мы ходили, там такой дядька хороший, где-то 64 года. Но опять у него уклон пошел, типа: «Причаститесь, грехи отдайте свои».

Бабушка. А чего смешного?

Дедушка. Он правильно говорит.

Отец. Мы веруем в бога, но не до такого, чтобы лбом об пол биться. Мы говорим ему. Он говорит: «Я попробую, конечно». Так мы сыну сказали, он там такой шум поднял — в Бутырке сидел.

Дедушка. Вытащить его оттуда через патриарха, по этим связям.

Бабушка. Хотели туда прийти с батюшкой в тюрьму.

Отец. Он такой шум поднял: «Ты что?». Он говорит: «Давайте я сначала зашлю своего дьякона какого-нибудь в камеру, чтобы он с ним поговорил». Я говорю: «Надо у него узнать». Жена говорит: «Надо сначала у него спросить, а то мы сейчас натворим дел, а нас потом вообще расстреляют».

Бабушка. Мы всегда его о чем-то спрашиваем.

Дедушка. Он говорит: «Нет и всё».

Отец. Он сказал: «Я не верую в бога сейчас, и не надо меня позорить».

«Они же все там шибанутые»

Сестра. Информация может преподноситься ровно, сочувственно или оскорбительно. Со стороны официальных СМИ это оскорбительный ход. Например, психом его называли: «псих с Болотной», что-то такое. Я считаю, что это оскорбительно. «Вы же посмотрите, он же больной, он же псих». Просто попытаться с обратной стороны посмотреть. Вот и смотрите: «Психи — вот кто ходит на митинги. Они же все там шибанутые».

Почему нет? И оно сработает. Чем элементарнее мысль, тем она быстрее войдет в голову. Все, да, шибанутые. Нормальный человек пойдет на митинг? Конечно нет. И еще — как раз — полицейского хотел искалечить. Они же опасные, их же всех надо изолировать.

Справка для УДО

Мать. Вы знаете, я вчера очень сильно удивилась, потому что я ходила искать этого потерпевшего. Я ходила в ОМОН, то есть я знаю только о том, что это такой-то взвод, такая-то рота четвертого батальона ОМОН, там и фамилия. Да, все, больше ничего не знаю. Набрала в интернете адрес, где это все находится. Поехала, уже там было где-то полпятого. Пока я там доехала, ехала вообще без какого-либо... Я не ожидала ничего хорошего. То есть зная заранее что-то такое...

Нет, мне надо у него... — мы будем подавать на УДО же — мне надо с ним поговорить, чтобы он дал разрешение... Не разрешение, а чтоб он написал о том, что он не против, чтобы мой сын вышел по УДО.

Да, ну вот, от него нужна такая справка. Извините.

И я туда приехала, захожу. А заранее как бы настроена на безрезультатность какую-то, бессмысленность этой всей затеи, но, думаю, пойду, потому что я хоть сыну скажу, что я ходила, я там это... А там что: вот, зашла туда, а там стекло, вот как в милиции, стекло такое там.

Проходной там этот, где КПП. Я говорю: «Здравствуйте, а можно с вами поговорить»? Вот он вышел. Вот он вышел, этот человек. Ну, дежурный который. Я говорю, так и так: «Мне нужно найти человека, который работает у вас и живет здесь же, регистрация тоже там же, там есть служебное общежитие. Хотя ему дали квартиру. Когда вот это случилось, ему давали квартиру за то, что он моего сына посадил». Вот. И он говорит: «Вы понимаете, я не могу так, я не имею никакого права дать его номер телефона. Я должен знать все. По какой проблеме, откуда вы его знаете, что случилось там, вообще все». Я вынуждена была рассказать. Ну, думаю, а что мне делать, ну раз приехала уже, ну что? Естественно, расскажу. Я сказала, что я мама, вот у нас он проходил как потерпевший, мой сын сидит, вот, два с половиной года. Для того, чтобы он вышел по УДО. Еще год у нас остался, сидеть до следующего декабря. То есть мы хотим подавать на УДО, и для этого мне нужна от него... Просто просьба — как бы попросить, чтобы он написал заявление, что он не против, не имеет ничего против, чтобы он вышел по УДО. И он такой: «А, я все понял, да, сейчас, подождите, пожалуйста». Я подождала, он пошел, кому-то позвонил. Потом приходит, говорит: «Мне можно ваш паспорт»? Он взял паспорт, выписал там все вот эти вот номера и, там, что ему нужно было, где я живу там, все. «Сейчас, подождите». Опять пошел, опять позвонил — опять там все, и я смотрю на него через стекло, я не слышу, что он там говорит, но я вижу, что он очень эмоционально объясняет, что, типа, надо помочь, то есть я даже удивилась.

Нет, нет, нет, тут именно что он настолько старался мне помочь, что я прямо удивилась, я была прямо растрогана до слез, честное слово. Вот я сижу, смотрю на него, и он все выходил и все время что-то говорил. Потом какие-то его отвлекали, потом опять выходит. «Вот сейчас подождите, там его начальник на совещании, совещание, видимо, долго будет, но вот я оставил номер телефона, если что, может быть, ему передадут».

Фрагмент спектакля «Болотное дело»

То есть получается, что он потом позвонил генералу.

Секретарь там — секретарше. Секретарь, девушка Ирина ответила, он объяснил всю ситуацию, потом он вышел. Она говорит, что пусть она объяснит мне ситуацию еще раз, я напишу словами там все и передам генералу, и как-нибудь на прием там или что. В общем, в этой проходной тоже телефон был. Он вышел, соединил меня с этой секретаршей, я с ней поговорила, я ей все рассказала, она все это записала. Записала мой номер мобильного. Буквально через 10 минут она мне перезванивает и говорит, что так и так, вот он сможет принять только после 12 декабря, когда вам удобно будет?. Я говорю: "Я прилечу, только еду за мамой 14-15-го, после 15-го. Вот. Она говорит: «Хорошо, сейчас я это, тогда посмотрю. Вот, и она мне опять перезванивает и говорит: «Вы знаете, товарищ генерал согласился вас принять 24 числа».

«Ну, хорошо, спасибо большое». То есть, понимаете, я вообще в шоке, я не ожидала, что у меня так — вот с таким. И я ей рассказала, потом у меня вот голос, видно, дрожал. Она: "Да вы не переживайте, все будет хорошо. Это как бы... то есть мне настолько было... что вот так ко мне отнеслись, что я вышла оттуда, я шла — у меня слезы текли. Я поблагодарила этого парня, говорю: «Спасибо, я не ожидала такого от вас. Он говорит: «Да ничего, приходите, приходите там, это, когда вам сказали».

Говорит, мы, может быть, там телефон ему отдадим, этому парню потерпевшему. Там он с вами как бы свяжется, может быть. Ну, в общем, то есть вот так. Я вчера приехала, я в шоке. Думаю, неужели есть среди них еще и люди какие-то? Да, бывает, встречаются вот так. Может быть, они тоже понимают там где-то, что случилось, и многие из них, я уверена, пришли туда тоже не потому, что они хотели. Были такие, которые, когда выступали, давали показания, — они вот видно, что прямо вот такие. Да, все, да. А были такие, которые видно, что это делают под приказом, то есть они не хотят этого делать, они не хотят их посадить, но они вынуждены это сделать, чтобы работу там сохранить, чтобы, там, ну...

Стараешься всегда войти в положение человека, потому что у каждого семья, дети, там, и все. Ну, что делать? Значит, такая судьба, как говорится

«Что-то человеческое в вас есть?»

Сестра. Если надо, я рот разину. Я и в суде на судью вякнула, как раз когда после похорон с братом мне надо было пообщаться, и я еще до судебного заседания попросила адвокатов, говорю: «Попросите перерыв, чтобы брата оставили, чтобы все вышли, чтобы у нас была возможность поговорить». Они говорят: «Тьфу, ты сама можешь». Я говорю: «Я не смогу, я сейчас плакать начну». — «Ну, ладно, попросим». Они просят перерыв, судья там чего-то начала пререкаться, и, такая, говорит: «Ну ладно. Пусть будет перерыв, я сейчас ухожу, и его сейчас тоже уведут». И тут я уже начала вякать просто. Я говорю: «Что ж вы делаете? Вы что, не понимаете? Дайте нам пообщаться 10 минут. Что-то человеческое вообще в вас есть?».

Она сделала вид, что она меня не услышала, но в результате — я не знаю, то ли она там как-то моргнула, то ли конвой не решился его вывести, — в результате этот перерыв состоялся.

Когда мы с ним ходили на какие-то мероприятия, я его выводила потихонечку. И к нему все подходили, так радовались: «Мы тебя поздравляем». И потом: «Какая у тебя замечательная сестра!». Где-то на 35-м разе я ему говорю: «Слышь, ты понял, какая у тебя сестра?» — «Да, я понял».

Я после одного похода в Следственный комитет я просто пришла, зашла по дороге в парикмахерскую, говорю: «Так, как можно короче и в черный цвет». Потому что мне было так плохо! Я понимала, что я все, я не могу. Вот я себя так чувствовала. Мне плохо настолько, что хочу все отрезать и в черный цвет. Потом, когда было совсем плохо, я думаю: ну вот это плохо, это плохо, это плохо — так, должно быть где-то хорошо. Ну, этого пока нет, но будем к этому стремиться. Купила смывку. Раз — и в белый цвет перехожу — светленькая, блондинка, то есть как-то так.

«Сейчас я антипатриот»

Сестра. Я бы все бросила, честно говорю: взяла бы своего ребенка в охапку, своего брата в другую охапку, все бы здесь продала и уехала, и ни на минуту не пожалела бы. Мне там кто-то что-то... Я так аккуратно подступалась. Кто-то что-то про березы про эти наши — я говорю: «Я вас умоляю! Я этих берез уже наелась». Если бы брат согласился, я бы...

А он патриот. Он сказал: «Я никуда не... Во-первых, я там ничего не знаю, языка не знаю. Что я буду делать?».

Я стала не патриоткой. Я гордилась. Сейчас я абсолютно не патриот, антипатриот, я бы сказала. Я считаю, что я имею на это полное право, что у меня украли два года жизни, у моего брата украли два года жизни, и мама наша раньше времени ушла.

«Может, сажали всех вегетарианцев?»

Папа. Мясо он не ест, а макароны они едят. Он же не был вегетарианцем. Стал им в тюрьме. А там нет этой замены. Сейчас он без зубов оттуда выйдет. Не ест ничего. Гречневую кашу ест. А сейчас уже не посылаем ему, сейчас только раз в два месяца приезжаешь на свидание, привозишь орехи. Сыр есть и орехи — это единственное.

Бабушка. Ничего мясного, одну траву. Хоть бы рыбу ел! — «Нет». Я ему говорю: «Вот придешь, я тебе чебуреков сделаю». — «Бабушка, забудь!». «Даже, — говорит, — не вздумай».

Мама. Когда он уже сел в тюрьму, он даже хотел голодовку объявлять. Сначала он не ел это все, придерживался всех своих... а потом стал. Там невозможно не есть рыбу, потому что иначе силы теряешь. И он стал есть рыбу и сыр. Раньше он не ел. Мясо он не ест до сих пор. Просто это животные, нельзя. И он очень любит животных, животный мир, и он помешан на животном мире. Всех собак, кошек мы любим.

Невеста. Один вегетарианец, второй, третий... Может быть, сажали всех вегетарианцев? Заговор. Надо исследование провести, что вегетарианцы — это склонность к преступности.

Фрагмент спектакля «Болотное дело»


Самый добрый человек в мире

Друг. Ой, мы познакомились на танцах. Мы оба танцуем джаз двадцатых годов. Ну, и так получилось, что с ним я общался больше, чем со всеми остальными. Ну, как будто родство душ, да, почувствовалось. Я самый старший, наверное, был. А он был, наверное, один из самых младших. Он очень умный, с ним интересно. Он же арабист, он знает арабский язык, он много читает... И мы продружить-то успели, в общем-то, довольно недолго, потому что его посадили, и дальше наше общение уже в письмах протекает.

Мы с ним познакомились в июне 2011 года. А 8 июня 2012 его забрали. У него не так много было здесь друзей. Он довольно замкнутый человек. Я не знаю, как бы складывались наши отношения, если б он не сел. Ну, наверное, мы бы дружили. Но сейчас я чувствую... Какую-то, наверное, да, ответственность.

Он, он повзрослел очень за это время. Мне стало с ним еще интереснее. Они все повзрослели там, явно, все. Ну, потому что, действительно, когда человек оказывается в экстремальной ситуации... Кто бы мог подумать, что этот самый добрый человек в мире вообще, что он будет два года сидеть... Это вот такой сгусток какой-то невероятной доброты. Ну как это возможно? Когда нам сказали, что вот... его сажают.

Я ушел, когда началось вот это вот все мясо, в котором я не собирался принимать участие; и не принимал. Ну, потому что я не революционер, к сожалению. А я, когда вот, когда на меня побежал строй ОМОНа, я как-то нырнул в кусты... Там вот, около набережной — там кусты. Я стоял, разговаривал со знакомым, потом он сказал: «Ну-ка, побежали». Я говорю: «В чем проблема?» Обернулся и увидел, что на нас летит ОМОН с палками. И мы куда как-то побежали, проскользнули через мост, выбежали. Я не видел самый ужас, когда с этими с заграждениями, с туалетами. Ну, я видел, как ОМОН там «убивал» людей.

Нет, революционного запала я не чувствовал, я... Революция — это кровь. Не хочется крови никогда. И при всем моем уважении к тому же Майдану, я не поддерживаю их требования. Но когда это происходит мирно — это дико круто, когда у людей есть силы высказать свое мнение. Вот. У нас этих сил нет. Вот и все. И каждый митинг — он подтверждает это все сильнее и сильнее. Ну и все. Мы знаем, чем все закончилось. На пикет в защиту узников Болотной теперь приходит всего 25 человек.

«Путин такой товарищ, что не будет терпеть»

Папа. Мы полгода воевали, чтобы он не ходил на эти митинги. Про 6 мая он нам вообще ничего не говорил.

Мама. Мы узнали об этом в день ареста.

Папа. Поймите, я не против этой оппозиции, просто я ему говорил: «Сын, видно нарастание этих всех протестных движений — оно идет. Путин — такой товарищ, он не будет терпеть это все. Рано или поздно сделают какую-то провокацию, и людей начнут сажать.

Тем более, зная его характер, — что он не может пройти мимо какой-то несправедливости, — я переживал. Так и получилось.

Избивают этого парня — он его знать не знает даже, но взял его за пояс, пытался вытащить. И следователь когда показывает мне видео, я вижу этот эпизод — еще в интернете его даже не было, где его выхватывает, и этого парня, стоят четыре омоновца, бьют, — и говорит: «Он мешал задерживать».

Я ему говорю: «А где здесь вы видите задержание? Я понимаю „задержание“, когда человека взяли под руки, вот на видео есть, где людей ведут в автозак. В этом эпизоде если бы он накинулся — я понимаю. А где здесь задержание? Здесь человека просто нагнули, извините, раком, и бьют по спине дубинками». — «Вы не знаете, что этот человек сделал». — «Да мне без разницы, что он сделал. Вы его отведите в суд и судите его там. У нас что, в законе написано, что если задержал, то нужно сразу дубинками по спине дубасить?». А это же почки, и представляете, какая там боль.

Мама. Самое интересное — когда у нас очередное продление суда было, когда только сменили следователя, и сам следователь, когда нам все обвинения предъявил, подошел и говорит: «Вы извините, это не отсюда, это не от сердца».

Папа. И мы с адвокатом стоим втроем, жена, я и адвокат, и он подходит, говорит: «То, что я там читал, — это не отсюда идет. Извините меня». (Показывает на сердце.) Адвокат сказала: «А это не имеет значения, вы оттуда или не оттуда читали».

Мама. Мы ему сказали в ответ: «Изменений от этого никаких».


Автор — Полина Бородина, режиссер постановки — Елена Гремина, актеры — Константин Кожевников, Варвара Фаэр, Анастасия Патлай, Марина Бойко.

Подзаголовки: Открытая Россия

util