клуб «ОТКРЫТАЯ РОССИЯ»

Саша Галицкий:
«Я работаю с людьми, пережившими
Холокост и даже Хрустальную ночь»

6 ноября 2016

Художник и педагог Саша Галицкий выступил в лондонском клубе «Открытая Россия» и рассказал, как учит столетних израильских пенсионеров, переживших Холокост, резьбе по дереву
Максим Дбар:

― У нас сегодня совместное с компанией Arbuzz Lectures мероприятие. Я с большим удовольствием представляю нашего сегодняшнего гостя ― художника Сашу Галицкого. Тема лекции намеренно звучала провокативно и иронично: «Как заговаривать вставные зубы». Почему и как их заговаривать, Саша сейчас вам расскажет, более того, даже покажет.

Саша Галицкий:


― Спасибо. Рядом со мной Таня. Мы вместе работаем много лет, и проекты мы делаем совместные. Сегодня такой день у меня ― сегодня ровно 26 лет, как я уехал из Москвы в Израиль. Вот сегодня ― день в день.

Немножко расскажу, о чем идет речь. Может быть некоторые из вас в курсе, чем я занимаюсь. Но я расскажу все равно, потому что моя жизнь развивалась по спирали. Все время какие-то витки происходят.

Когда-то очень давно в Москве я закончил художественное училище по резьбе по дереву. То есть это мне было очень мало лет. И потом вот эти витки происходили один за другим: графический дизайн, высшее образование, потом, где-то в середине ― армия советская, потом Союз дизайнеров СССР, он только успел создаться, это был конец восьмидесятых. И иммиграция в Израиль.

Потом был длинный период жизни, когда я занимался арт-директорством. Я был арт-директором в одной большой фирме, занимался графическим дизайном. Компьютерная графика выросла в начале девяностых. В России мы все клеили на резиновый клей, буквы все эти. Вдруг подо мной возник отдел, потому что отдел занимался графическим дизайном серьезно. Начались всякие занятия анимацией, дизайном, компьютерной иллюстрацией, и в общем как-то это все пошло. И в какой-то момент я почувствовал себя в середине такой пирамиды, таким человеком с хорошей визиткой.

Но я понял, что надо мной столько начальства! Хотя и подо мной были люди, но, в общем, я ничего не решаю. Как говорится, не властен над своей жизнью. Мне захотелось свободы. И захотелось из IT куда-то убежать. И вдруг, так сложилась судьба, мне предложили вспомнить резьбу по дереву и попробовать работать со стариками, то есть пойти в дом престарелых.

Это было начало нулевых. Но сначала это мне показалось совершенно идиотской и неправильной идеей, потому что я лет 20 «не брал в руки скрипки» и все эти инструменты. Но меня уговорили, я попробовал. И, в общем, мне так это понравилось, что я ушел со всех этих работ.

В какой-то момент я себя поймал на том, что сижу в роскошном кабинете с большим компьютером с большим экраном и считаю на бумажке, сколько мне надо набрать стариков, чтобы можно было уйти с работы и пойти в дома престарелых. В итоге это случилось. Как-то это произошло, я оставил свой офис и стал таким художником-передвижником.

У меня такая машина, в которой я вожу доски, вожу инструменты и приезжаю в дома престарелых.

У меня сейчас шесть дней работы и, где-то 18-19 групп очень пожилых людей до 102 лет. У этих людей, как я говорю, одиннадцатый десяток уже ―три цифры на спидометре.
Эта работа показалась мне честной. Понимаете, там нет абсолютно никакой политики. Люди приходят ко мне, потому что им комфортно на уроках. Я подумал, что, если они приходят отдыхать, то я тоже буду приходить отдыхать. Потому что ну как называть работой вырезание деревянных козликов или обнаженных женщин, стоящих на левой ноге. И вот так продолжается эта история уже лет пятнадцать.

Постепенно все это развивалось и развивалось. Я начал писать об этом в социальных сетях. Я начал смотреть, что такое старость. Начал смотреть на стариков как-то внимательней.

Потому что, понимаете, что происходит в нашем мире? Мы живем сейчас в ситуации, которой никогда не было. Потому что всегда жителей планеты Земля можно было собрать вот так вот в кучку, и на самом верху жили старики. А сейчас мы живем в таком грибе. Понимаете, количество пожилых людей так выросло, что все население земного шара представляет собой гриб. И эта вот шляпка все время растет ― раньше люди столько не жили. И вдруг моя специальность стала очень нужной людям. Вдруг стало приходить очень много людей. И я смотрю на них как на какое-то такое чудо.

У меня есть человек, которому буквально два дня назад исполнился 101 год с половинкой. Он пролежал три месяца в больнице, ему сделали две операции, и сейчас он вернулся. В прошлую пятницу мы опять с ним вырезали льва.

Он был директором детского дома для польских детей в Загорске. Я залез в интернет и нашел: где-то в Америке живут эти польские бывшие дети, сами старики уже. Он был их директором.

У меня есть люди, пережившие, я уж не говорю Холокост, ― пережившие Хрустальную ночь. Один мой персонаж был в списке Шиндлера.
В такие моменты осознаешь, что на самом деле история ― это тут, за углом. Вот приходит к тебе человек, которого ты можешь подержать за руку и посмотреть, чем он сейчас живет.

В России мне не приходилось видеть людей с номерами. Я не знаю ― или потому что холодно, и рукава у всех длинные были, или просто не было таких людей. И, когда мы приехали в Израиль, я пришел как-то на почту и смотрю, сидит такой клерк — симпатичный человек небольшого роста, и у него номер какой-то синий на руке. Потом этих людей в большом количестве я встречал и встречаю, сейчас меньше уже. Они основные мои клиенты в домах престарелых.

Вообще, это государство, Израиль, — оно какое-то странное. Потому что, если бы Гитлер в свое время не хлопнул сильно в ладоши в Европе, то там бы оставалось где-то порядка миллиона или 600-700 тысяч человек евреев, живущих вот в этой пустыне. И вдруг народ туда повалил.

Части счастливых людей удалось в начале нацистской эпохи перебазироваться в Палестину, но основная часть, естественно, попала туда после войны, после лагерей.

Это государство, в котором не было стариков, потому что приехали туда в основном молодые люди. А все среднее и старшее поколение сгорело в печах.
Но были, конечно, восточные евреи, которые приехали туда из Марокко, из стран Африки, у которых все было вроде сохранено. А вся европейская часть еврейства была такая куцая. Люди не знали, что такое бабушки.

Эти все мои ребята — теперь люди за 90. Их жизнь переломилась лет в 12-13. Они остались одинокими, они не знали, что такое семья. И сейчас я работаю с этими людьми, с этой такой «молодежью», со «старыми детьми молодого государства».

Теперь, что это за такие заведения? Это такие дома, частные места для довольно успешных людей. Там живут люди в основном обеспеченные. У них есть какие-то договоры с хозяевами этих мест. Там или обитание гостиничного, или сельского типа — виллы, полувиллы.

Вот, например, выставка в одном из таких домов. Выставка моего кружка.

Я занимаюсь резьбой по дереву. Есть в этом сумасшедшая романтика. Понимаете, я этими своими витками судьбы набрал какой-то опыт психологический работы с людьми, и потом это все слилось в каком-то экстазе с пожилыми людьми.

Есть преодоление материала. Я приезжаю, например, без пятнадцати восемь утра в соседний город, который на расстоянии 30-40 километров от моего дома, и мы начинаем.
Двенадцать этих апостолов начинают рубить дерево. Им всем вместе где-то около тысячи лет. Я говорю, что еще бы одна группа — и дошли бы до Христа.
Я выхожу в фойе, еще все спят, а там с песнями с грохотом такое происходит. Это потрясающая история! Керамика, какие-то вырезания — конечно можно дойти до высочайшего профессионализма в каждой из этих областей, но вот в этой работе есть какое-то преодоление материала. Когда столетний человек берет в руки киянку — мужская такая работа. Хотя безусловно, без женщин это не обходится. Я закрываю группу, если нет женщин.
Это вот выставка. Это ребята. Я про них могу даже сейчас сказать немножко. Вот эти два человека, которые стоят, они знакомы друг с другом где-то примерно с пятилетнего возраста. Они откуда-то из Румынии. Они вместе выросли, но у каждого из них была своя судьба, каждый по-своему пережил катастрофу.

Вот этот человек с усами, Шмойль его зовут, — он успел побывать в концлагере, потом работал стекольщиком у немцев на каком-то аэродроме. Потом он убежал и попал на Первый белорусский фронт. Он был разведчиком и получил ранение в ногу. Был отправлен в 1945 году домой на поправку и дезертировал из Советской Армии, и отпустил усы, чтобы его не узнали. Он в этих усах прячется до сих пор. А Двора была из более обеспеченной семьи, и у нее была своя история. Там же была ситуация, что англичане не пускали евреев из Европы, которые пытались попасть в Палестину, а их отсылали на остров Кипр. На Кипре были лагеря. Где-то через год по каким-то другим документам они попадали в Палестину. Оба они были в этих лагерях. И Шмойль там женился на другой женщине. В общем, они как-то жили-жили, потом они переписывались и посылали друг другу открытки на праздники. И оба овдовели. Они живут уже 12 лет вместе. Каждому из них 91 год. Они приходят ко мне на кружок. Шмойль вырезает копии работ Микеланджело. А Двора берет такие очень большие бруски дерева и каждый раз мне говорит: «Это не для меня. Это не в мои руки». У нас с ними идет постоянная работа.


Вот это после очередной выставки. Этот человек родился в Египте. К сожалению, уже умер. Он был переводчиком с пяти языков.

А вот тут вот, видите. Это столетняя Мирьям у меня делала такую скульптуру. Была у меня такая женщина, звали ее Мирьям. Я как-то принес ей шпалу. Ей было 96 лет. Она сказала: «Ты сошел с ума!» А я приезжаю где-то раз в неделю к этим людям. Через неделю я прихожу к ней, а она говорит: «Ну где эта доска?» Она про нее думала неделю. И мы ее победили. Мы сделали такую огромную скульптуру из этой самой доски.

Вот это кружок керамики. В принципе, я еще позавчера работал в этом помещении, только у меня столы стоят по-другому. И, в общем-то, большинство их этих людей…

Вот да. Мы так решили вместе с Лениным.

Вот такой инструмент. Таким инструментом мы работаем.

Так выглядит примерно в одном из мест. У меня таких мест, я не знаю уже сколько, 8 или 9 уже.

Вот опять этот Шмойль со своими работами.

Это вот еще дама такая.

Вот это так все происходит.

Я конечно вижу, как постепенно эти люди меняются.

Это вот Юда. Он учился вместе с Шимоном Пересом в сельскохозяйственной школе. Он сам из Польши. Тоже вся семья сгорела.

Я написал книжку про то, как легче общаться с людьми очень старого возраста. А вообще, для того, чтобы это понять, надо просто себя представить в шкуре этих людей. Надо просто научиться слышать.

У меня было несколько таких откровений, когда ты начинаешь понимать, что эти люди, хотя и похожи на тебя внешне, они совершенно другие. У них совершенно по-другому происходит весь ритм жизни — время бежит по-другому.

Я как-то спускаюсь на урок, и мне позвонила жена одного моего ученика, довольно больного человека, и сказала, что он пошел на урок. Ему надо спуститься с пятого этажа. Я говорю: «Ну хорошо, он минут через пять придет». Она: «Ну ты что! Если через 15 минут не дойдет, позвони мне». То есть, когда ты начинаешь понимать, что время, когда человеку трудно встать со стула, трудно подойти, у него постоянно что-то болит, он плохо слышит, у него дрожат руки, ему почти любое движение доставляет боль и, чтобы пройти 15 метров, это занимает у него энное количество минут, ты начинаешь понимать, что это совершенно другие люди.

У меня был такой персонаж, он был безумно успешный человек. Он создал на пустом месте сеть хозяйственных магазинов в Израиле. И когда он пришел ко мне, мы с ним вырезали каких-то чудовищ, подарки внучкам. И однажды он заплакал и сказал: «Ты поможешь мне сделать лошадку?» Я думаю: «Ну как же может миллионер, создавший…»

Вы знаете, может миллионер заплакать из-за лошадки, потому что он в принципе плачет не из-за нее, а из-за себя. Он плачет, потому что он теряет силы.
Он чувствует, что перестает управлять своим телом, организмом.

Я когда-то думал проводить такие упражнения: например, один человек пытается встать, а другой ему не дает, или один пытается писать, а другой ему трясет руку. Я пытался рисовать в темноте. Специально — вот думаю, как люди, которые не видят?

И вот, когда ты начинаешь понимать и слышать людей, которые сидят напротив тебя, то ты по-другому реагируешь на все. Например, сидят три человека у меня по четвергам. Один поет песню — очень громко, очень фальшиво, но поет. Он приходит попеть. Второй долбит очень сильно молотком. А тот, что посредине, говорит: «Я хочу сидеть слева, а не справа, потому что это мне мешает песни петь». Я говорю: «Ну какая тебе разница, сидеть слева или справа?» Он мне говорит: «Ты что, не понимаешь? У меня это ухо не слышит». То есть он хочет сидеть к человеку неслышащим ухом. И народ это понимает. А мы-то не понимаем. А проблема большая. И действительно, есть разница, с какой стороны сидеть.

Вот так вот еще. Это в другом месте.

Вот эти два моих динозавра. Этому человеку 102 года. Он родился в Германии, в Берлине, в 1914 году. А в другом месте у меня был человек, который недавно, к сожалению, умер в возрасте 96 лет. И выяснилось, что в 1931 году вот этот был его вожатым в каком-то скаутском еврейском движении в Берлине. Он еще, слава Богу, жив. А его ученик, на несколько лет младше, который недавно умер, тоже в 96 лет влюбился в женщину на 20 лет моложе себя. А это Петрушка, про которого я говорил, он перенес сейчас две операции и вернулся ко мне работать.

А вот Мирьям. Она была совершенно потрясающим человеком. Сама она из Польши, родилась где-то на границе Польши и России. Она знала русский язык, на русском мы с ней говорили. Она меня очень многому научила

на самом деле. Она меня научила свободе. Я как-то пришел к ней домой. У нее был роскошный альбом фотографий, где она голенькой лежит в 1912 году, с ножкой, такая пупсик. Вся ее судьба была написана, нарисована в этих фотографиях. Я смотрю, у нее такая рубашка, на ней гуашью нарисованы большие цветы. Я говорю: «Мирьям?» Она говорит: «А тут были пятна». Я говорю: «А стирать?» Она: «А я еще нарисую». То есть вот эта свобода, — это от нее все.

Вот татуированный человек был у меня. Совершенно потрясающий. Вообще, все люди, которые спаслись, они рискнули раньше.

Они не пошли со всей этой кучей людей, которым обещали: если будешь работать, то все будет у тебя хорошо. Они рискнули своей жизнью где-то на середине.
Удрали, сумели убежать и как-то уйти из этого вагона смерти. Этот человек в 1950 годах свидетельствовал на процессе, который проходил в Германии, против определенного какого-то нациста. Его взяли с женой, привезли из Израиля в Германию. И в один прекрасный день, во время суда, после свидетельств, он спустился вниз. А там после дня работы они получали деньги, как бы компенсацию за рабочий день. Он увидел, что в очереди за компенсацией он стоит за обвиняемым. Он развернулся и уехал обратно в Израиль. Он не выдержал. То есть обвиняемый еще не был обвинен, поэтому ему тоже была положена компенсация за этот рабочий день.

Это поляк.

Это вот группа.

Это вот портрет отца.

Это вот один из моих иерусалимских людей тоже с портретом отца.

Про этого человека особая история. Он прошел Хрустальную ночь. Он родился в Австрии, потом через Германию попал в Польшу. А потом он попал в Сибирь. Он жил в одном из самых роскошных домов престарелых Израиля. Он встретил меня матерной фразой, когда в первый раз у нас был урок. Я подумал, откуда вообще в роскошном пригороде Тель-Авива, такой персонаж? Оказалось, что он вырос в Сибири. Он был такой сердцеед. У него сохранился целый альбом девушек. Причем он мне принес этот альбом. Его звали Ариэль, Витя, — вообще, у него было три имени. В Сибири он говорил сначала по-польски. По-немецки нельзя было говорить, потому что его сразу бы уничтожили. Он вырос в лагерях. Как-то принес мне свидетельство водителя грузовика второго класса за 1942-43 год. Там все написано на русском. Я говорю ему: «Дай мне этот альбом домой сфотографировать». Он не дал, сказал: «Это все, что у меня осталось». И вот у меня есть фотография. Я говорю: «Дай я сфотографирую сверху». Он говорит: «Так, эту не снимай. Она, может быть, еще жива». Дальше просто в один прекрасный день мне позвонили и спросили: «Он у тебя был позавчера на уроке?» Я говорю: «Да». Мне говорят: «Надо же! А вчера он умер».



Это вот еще такая девушка.
Эта девушка не любит фотографироваться. Надра ее зовут.

Что происходит, когда вдруг люди уходят? Это работа, но надо быть готовым к тому, что человек вдруг исчезает из твоей жизни, из своей жизни, из нашей общей жизни.

И я придумал себе такую историю. Вот они работают над какими-то досками, они режут эти досочки, и они им очень важны. Они выпиливают эти глазки, носики, чтобы это все оставалось, боятся испортить.

Мне вот даже интересно, как человек, который прошел кучу всяких катаклизмов в жизни, вдруг сидит и переживает, что клюв у орла отваливается.
И вдруг, в один прекрасный момент эта работа становится не нужной никому. Большую часть этих работ, конечно, забирают родственники, но иногда так случается, что работы остаются у меня в шкафу. И я решил, что мне по-человечески тоже нужно поставить какую-то точку в отношениях с этим человеком, с этим персонажем, который у меня был. Я придумал эти работы заканчивать, дорисовывать, но дорисовывать как бы по-другому.

Вот тут был гусь, я покрываю эту штуку просто краской и рисую какие-то свои вещи.

Вот тут был портрет женский, я из этого сделал носорога,

Здесь тоже был какой-то женский портрет, а получилось «Купание красного коня» в моем исполнении.

Совсем недавно я делал из этих работ выставку, получилась оптимистичная серия, потому что это все заканчивается очень цветной картиной.

Я считаю, что всегда приятнее видеть ребеночка, который ползет, и ты понимаешь, что завтра он встанет, а послезавтра у него вырастут зубки, а еще послезавтра он пойдет в школу — это естественный процесс, который неизбежен. И трудно, конечно видеть человека сегодня таким, когда он постепенно исчезает. Но я просто говорю себе, что аист принес, аист и уносит.

Я прочитал в одной умной книжке, где объясняют, что такое старость — вот купили тебе конструктор, и ты собираешь из этого конструктора какой-то город из кубиков, и у тебя кончились кубики и тебе надо домик разломать, чтобы построить новый. Так же и с нами, когда ты понимаешь весь этот путь с начала до конца. И это мой пограничный отряд, который сидит на первом рубеже между жизнью и смертью, и ты понимаешь, что это естественный процесс. Когда встречаются мои подружки, одна говорит другой:

«Ой, я так рада тебя видеть сегодня, я думала, это ты вчера умерла — вчера объявляли. Хорошо, что это была не ты».
Этот человек, чтобы спастись в польском городе, сбежал из немецкого лагеря и прибежал в Краков. И он понял, что его там все равно сдадут. Он купил документы украинца и по этим документам поехал работать в Германию. Его там все равно поймали — люди были молодые, переписывались с братом на иврите, посылали друг другу письма. И его все равно сослали в лагерь. Но, поскольку это была Германия, а не Польша, там был хоть какой-то элемент суда, соблюдение каких-то условностей. Он счастливчик, он попал в лагерь уже в 1945 году, нашел какую-то лазейку, попал на кухню, и, когда узнали, за что он осужден, ему сказали, что ему не место на кухне, его нужно отправить на тяжелые работы. На следующий день была бомбежка — всю кухню разбомбили. Сейчас он такой философ, он очень много рисует, он философствует, очень любит музыку, почти ничего не слышит, но у него внуки играют. Что меня интересует больше их судеб, всех этих историй, — меня потрясает их сила возрождения из пепла.

Когда все эти люди приехали в Израиль, они уже имели потрясающий отрицательный опыт жизни. Я вообще не знаю, как можно остаться в живых и в нормальном состоянии после всех этих ужасов, которые с ними случились. Один из моих людей создал первый в Израиле завод электроники, а начинал он в списке Шиндлера в 13-14 лет, а потом, прожив где-то 15 лет в Америке, он поучаствовал в космических проектах. Вот как после всего того, что он пережил в лагере, найти в себе силы и ожить? Сделать вторую-третью карьеру, родить детей, внуков — у них по 8-10 правнуков, у этих людей.

Большое количество молодых, потрепанных войной и жизнью евреев, попавших в Израиль, не имели возможности рассказать об этом другим людям, поскольку их никто не понимал. И даже существовал кибуц, который назывался «Бухенвальд»: люди: выжившие в лагере «Бухенвальд», понимали друг друга настолько, что они создали свой кибуц. Потом этот кибуц переименовали, сейчас он существует уже под другим названием, но это история.

Это Пинхас Сперах, он был работником просвещения, у него был сын. В 1973 году сыну устроили свадьбу, на следующий день сына забрали, началась война «Судного дня». На свадьбу они подарили сыну ключи от квартиры, и через полгода его нашли по этим ключам в танке. Сын пропал, его папа стал писать стихи. Искусство помогло ему выйти из этого состояния, и мы с этим Пинхасом сделали портрет его сына.

Это целая психологическая работа. Они вырезают своих родителей, они вырезают портреты своих детей, люди приходят ко мне по запаху стружек, например, потому что «у отца была столярка в Польше в тридцать-каком-то году, и вот я помню этот запах». То есть человек возвращается в детство, он становится ребенком. Они доигрывают свои игры, которые не доиграли в 13-14-15 лет.

Этот человек тоже пережил «Хрустальную ночь».
Это все, что осталось от его родителей и младшей сестры. Вот эти данные он узнал в полиции города, из которого их увезли в Аушвиц. Он смог это сделать уже где-то в шестидесятые годы, он по спискам восстановил информацию. Немцы были такие пунктуальные люди, здесь написан вагон, место и дата, когда их увезли. Сейчас, вы знаете, в Германии есть такой проект, по-моему, даже частный, когда вставляют плитки перед домами людей, которые сгорели в нацистской бойне. И вот эти три таблички перед подъездом дома, в котором жила эта семья.

А сейчас он ходит ко мне, мы вырезаем с ним такую жанровую сценку. Я чувствую огромную ответственность, прикасаясь к этой области, к этому человеку. И я понимаю, насколько ему важна сейчас эта история.

Вот такая вот замечательная девушка, мы успели отметить ее столетие.

Это была работа в проблемном районе Тель-Авива с людьми, которые были, возможно, моложе моих основных клиентов, моих основных «деревянных людей», но они приходили туда бесплатно. Потом мы сделали с ними проект, на дверях, которые нашли на помойке, расписали их, каждый писал какую-то одну фразу.

Это был проект в Перми. Мы часто делаем с ними выставки. Вот мы берем досочку, кладем досочку на камушек, вот все работки мы кладем и вот тут написана фамилия. Я подходил к Мирьям и говорил: «Вот смотри, как здорово у тебя получилось», а она мне отвечала: «Ну так покажи всем, мне будет приятно».

И тут я вспомнил, как Марат Гельман говорил, что выставка — это освещенная стена. Я решил сделать искусство из того, чем я занимаюсь, и мы сделали такой проект: мы поехали в Пермь в музей современного искусства, мы сделали большие фотографии, на которых нарисовали кое-что в фотошопе.

И мы повесили истории людей, о которых я сейчас рассказывал. Я подумал, что, если кому-то не интересно смотреть картинки, он может просто читать. И были люди, которые просто читали эти истории.

Было интересно, что пришли примерно мои ровесники, чего я, в общем-то, боялся. Как только человек выходит на пенсию, он надевает серый пиджак, вставляет золотые зубы и понимает, что он уже одной ногой там. И вот эти люди пришли, где-то там была дама, ей нет 40. Я ей говорю: «Чего ты приперлась?» А она мне говорит: «Я еще хотела и старшего сына взять». «А сколько сыну?» А сыну там что-то около 15 лет. В общем, все происходит очень рано, и очень рано, к сожалению, заканчивается.

Мы сделали еще один проект: мы взяли 80 досочек, и каждый вырезал свою версию «Портрета папаши Танги» Винсента Ван Гога. Танги был когда-то владельцем лавки с красками, и Ван Гог иногда менял у него краски на холсты. И он первый пытался эти работы продать, у него ничего не получилось, потому что никто картины Ван Гога не покупал в те времена.

Это только часть тех Ван Гогов, что были в Перми. В июне мы выставили эту работу в Москве, в Манеже. Был какой-то дикий ажиотаж. Было по 10 тысяч человек в день, была выставка, посвященная 25-летию возобновления дипломатических отношений между Россией и Израилем. Выставка была не совсем художественная, а наша часть с Таней была просто суперхудожественной, потому что мы привезли из Перми эти листы с портретами и с фотопортретами людей и выставили огромную стену. Тут их половина, а мы выставили 80 огромных Ван Гогов. Это было что-то особенное, я почувствовал себя просто звездой.

Мне потом прислали отчет, сколько людей просмотрели и прочитали про эту выставку — 1,5 миллиона.

Еще я бы хотел рассказать о том, как я работаю. Не сойти с ума невозможно. Я выработал себе несколько принципов, которые мне помогают выжить в этой ситуации. Если вернуться к теме лекции «Как заговаривать вставные зубы и как вообще выжить в этой ситуации», то основная идея в том, что, когда происходят ссоры или, например, пытаются со мной поссориться или мне пытаются сказать: «Вот у тебя стамеска неострая» или «а почему такой тяжелый молоток?», то я спрашиваю: «Ну, почему ты так говоришь, я же тебя так люблю», а он отвечает: «Я тебя тоже люблю, и я не знаю, почему я так говорю».

И вот, когда ты понимаешь, что тебе говорят это не потому, что хотят тебя обидеть, а потому что человек борется со своими чувствами и эмоциями, и на самом деле он обращает глаза внутрь себя. Ему плохо, а не тебе.

Например, я придумал для себя способ «стюардесса». Когда летишь в самолете, ты видишь, что стюардессы общаются со всеми, всем пытаются угодить. Они не могут человеку, который их очень раздражает, дать парашют, открыть форточку и сказать: «Иди». Она должна с ним долететь и сесть на землю и сказать: «Спасибо, до свидания». И вот я этим способом пользуюсь в работе, я про него пишу в книге.

Есть еще способ, я его назвал «Лунные камни». Например, ученый, который страшно любит свою работу, и ему прислали с луны какие-то камушки, он же не берет их с собой под подушку, он с ними все равно работает через стекло и в каких специальных перчатках.

Ты приходишь к хирургу и рассказываешь ему о каких-то своих болезнях, а если он заплачет у тебя на плече? Тогда же он не сможет тебе помочь, то есть тебе все равно необходимо установить какое-то стекло, которое бы тебе помогло общаться. То, что мне помогает, — я стараюсь никогда не обижаться всерьез, я могу играть в обиду, я могу кричать на них, я могу материть их даже, но внутри я должен улыбаться. То есть тебе ни в коем случае нельзя всерьез обидеться. Как только ты обижаешься, сразу набегает стая волчат и тебя зарывают. Я не знаю почему, но люди, которые тебя очень любят, — порвут. То есть тебе надо быть сильным и очень любить себя, потому что нельзя прийти и сказать: «Мама, я не могу выйти замуж, у меня плохая работа и у меня нет квартиры». Мама тебе только добавит еще, она добавит, потому что ей жалко тебя, но она не может тебе помочь в этот момент.

Знаете, говорят «горькая правда», но я придумал такой термин «сладкая правда». Потому что сладкую правду можно говорить родителям, а горькую — не надо.

Я пытался сделать своего рода кулинарную книгу: вот у меня есть проблемы — я открываю, читаю и мне помогает. Мне люди пишут, что да, помогло. Это очень приятно, потому что писалась книга трудно. Истории, о которых мы сейчас говорим, всегда берут за душу, а выжать из этого такой сухой остаток и попытаться дать дельный совет — очень тяжело. А я почитаю то, что в книгу не вошло, вот просто послушайте, с кем мы имеем дело.

«Два часа назад.

Моя фамилия Цамит,

Ничего себе фамилия это ведь «раб» в переводе с иврита.

Да, это что-то в этом духе, это фамилия мужа, а девичья фамилия Мундштук. В 1948 году один парнишка вслед кричал мне «Мун», а я отвечала «Штук» это «заткнись» на иврите. Наверное, он стал бы моим мужем, если бы не хватился спасать другого мальчишку в бою за Иерусалим. Погибли оба. Мой муж был тоже хороший человек, правда, он так и не пришел в себя после концлагеря, и всю жизнь ему было тяжело после Аушвица, а мне с ним. И когда в 1975 или в 1976 году, не помню уже, утонул в Хайфском заливе наш сын, я работала в магазине, рядом была овощная лавка, зеленщик-араб принес мне четыре огурца и денег не взял. Он хотел меня пожалеть, эти четыре огурца я не забуду до смерти. Саша, спасибо тебе за твои уроки резьбы по дереву, никогда не думала, что смогу этим заниматься».

Эта девушка, женщина, как-то пришла и сказала мне: «Знаешь, мне очень иногда помогает, я иногда звоню в службу психологической помощи, анонимную службу, и они мне действительно помогают». А я спросил: «А как часто ты звонишь?» «Каждый день». Я говорю: «Ну, ты по пятницам не звони, ты же ко мне приходишь».



Вот этот кусочек я прочитаю обязательно, это из моей личной жизни.


«Зимой 1975 года отец привозил мне на КПП кастрюлю куриного бульона. С еще слегка теплой курицей внутри, каждую неделю. Дорога из Красково в Голицыно, где я тогда служил рядовым салагой во второй роте 406 мотострелкового полка, занимала около четырех часов в один конец. Ко мне он добирался пешком, на автобусе, на электричке и на метро, опять на электричке и снова на автобусе и снова пешком. Я съедал курицу целиком, выпивал бульон без остатка, потом отец уезжал домой в обратном порядке. Примерно лет через десять он мне заметил невзначай, что я ни разу не предложил ему разделить трапезу и все сметал один. А мне тогда и в голову не приходило, что он может быть на гражданке и голоден».

Петрушка потом оклемался, сразу говорю.

«Петрушка в больнице уже месяц, ему сделали какую-то очень сложную операцию в животе, живого веса в нем после операции осталось килограмм на сорок. Надра — это та, которая, помните, с работы, она не любит фотографироваться — пришла его проведать. Когда-то очень давно Петрушка был ее боссом в бактериологической лаборатории. Надра поцеловала Петрушку и сказала, что теперь он обязан вернуться домой в дом престарелых, чтобы вернуть ей поцелуй. Петрушка не захотел оставаться в долгу и вернул поцелуй сразу, рассказала мне полчаса назад Надра.

Видел новенькую со второго этажа?спрашивает 90-летний Авраам у 92-летнего Хаима.

Какая-то она некрасивая и старая.

У Кармелы, которая приходит ко мне вырезать из дерева по четвергам, все в семье были плотниками. Папа плотник, дядя плотник, муж плотник, брат мужатоже плотник. Давным-давно, когда у Кармелы подрос сын, его повели поступать в школу. Учитель стал проверять юного потомка плотников.

Мальчик, сколько у твоего папы пальцев,спросил учитель.

Девять с половиной.

У дяди?

У дяди восемь.

То есть он вообще с трудом прошел туда. Уже потом Кармела научила своего сына-плотника, потомка плотников, не всегда резать правду-матку.

Хаим, мать твою, ты что не видишь, что снес голой деревянной танцовщице полчерепа.

В 48 году я был снайпером.

По-французски я знаю одно слово«сава», поделился знаниями с 82-летней Маргарет, потому что по-русски сова это«еншуф», на иврите «еншуф».

A… — отвечает она.A сова на французском — «е..у».

Ого,говорю я,теперь я знаю целых два слова на французском.

А что такое на русском «е..у»?взволновалась уроженка Иерусалима.

Ну, это глагол такой,говорю,простите мне мой французский.

А я изучаю русский язык по самоучителю,похвалилась она, и даже читаю Пушкина в оригинале. «Я помню чудное мгнавоние».

Ну да,подумал я,«мгнавония», я даже знаю, как это будет по-русски».

Я вам принес еще один подарок — историю. У меня есть один ученик, его зовут Ария. Это Давид, Давид Микеланжело. Этому Арии первого октября исполнилось девяносто лет. Что это за вещь? Ария занимался протезированием, он делал протезы из дерева. Он всем рассказывает, что делать эту работу ему было легко, потому что у него была фотография скульптуры Микеланджело. Он говорит:

— Это Микеланджело, а вот это я, потому что тут я делал сам.

Вот такой Давид, но это еще не конец истории. Потому что Ария вырезал еще одного Давида. Когда я уезжал, буквально, когда я к вам собирался, я ему позвонил позавчера и говорю:

— Ария, вот объясни, зачем второй Давид?

— Потому что в этом много ошибок.

— Я еду сейчас рассказывать про тебя, твоего Давида покажу.

— Так возьми второго покажи.

И я привез второго. В нем меньше ошибок. Вот такой безошибочный.

Он мне говорит:

— Ну, ты же мне вернешь?

— Конечно, верну.

У него вообще такое отношение: он приносит фотографию скульптуры и говорит: «Это тысячи две долларов стоит». И он делает ее себе.

И вот еще напоследок.

«Раньше, — вспоминает Тхецкель, — в Израиле вообще все было русское: язык, песни, одежда, рубашка, все. И даже мат. В сороковые годы, чтобы народ все-таки говорил на иврите, создали специальную комиссию "общество сохранения иврита", ходили по улицам и прислушивались. Бывало, идут по набережной, как услышат русскую речь, так и сразу орут: "Говорите на иврите, … вашу мать!"»

Простите пожалуйста.

Если вы хотите, я могу рассказать про книгу подробней. Хотите? Да? Давайте. Книга проиллюстрирована моими рисунками. Она называется «Мама, не горюй». Ну, вот эта вот штука, — это портрет жены. Чтобы было понятно, жена этого человека очень странно умерла. Ее во время непогоды ударило входной дверью, она упала и больше не встала, и муж вырезал ее портрет. Ему очень важно было ожерелье, потому что у нее точно такое же было.


Когда мы были маленькими детьми, то родители нами рулили. То есть ты понимал, что придет мама или папа, и тебе скажут, что делать и как. И вдруг ситуация меняется, и нам приходится рулить ими.
Я считаю, что это самое трудное. Потому что именно в этот момент надо понять, что тебе надо относиться к родителю как к человеку, которым надо управлять, и который ждет управления.

Больше всего энергии на уроках у меня берет управление всеми этими людьми. Потому что они хотят, чтобы им сказали, что делать. Это как принять одновременно тридцать человек гостей, а потом собраться и поехать с этим же сервизом еще к пятнадцати. Вот это, наверное, самое трудное.

Мы видим наших родителей сильными и здоровыми. И нам очень трудно принять то, что они меняются, и то, что их заботы и желания становятся более детскими, на наш взгляд, совершенно никчемными, и они становятся постепенно ненужными. Надо просто это научиться принимать. Я прихожу, смотрю, у них игры. И игры — это основная их забота. Это трудно принять, но это одна из вещей, которую принять нужно.

У меня как-то был такой случай: я пришел работать, и пришла уборщица. И она мне говорит: «Я пришла к старушке убираться, а она за мной гоняется и говорит: «Вот тут плохо, там не убрала, почему там пыльно, почему там это…». Я прыгаю, как мышь, пытаюсь ее удовлетворить, она на меня продолжает кричать. Потом подходит к аппарату, измеряет давление и говорит: «О, прав был доктор, надо было немного понервничать». Давление устаканилось. То есть, конечно, элемент вампиризма иногда на лицо. И это тоже надо понять, и тогда, наверное, станет легче.
Вот, кстати, работа одного моего дедушки, «Мадонна с младенцем». Это примерно из разряда «Давида» Микеланджело. Я назвал ее «Мадонна с глазенцем». Это один из шедевров. Я не могу не прерываться и не рассказывать про этих людей. Он приносил какие-то тряпочки. Он был сельскохозяйственный человек, выращивал коров, был животновод. Он тряпочки собирал, наклеивал их и сделал такую капитолийскую волчицу с двумя волчатами, «человичатами из тряпочек». Я ему говорю: «Откуда ты такой?». А из Румынии. И он рассказывал, что его папа зимой, когда делать было нечего, вырезал из бумаги цветы. Вот это были его университеты.

Проблема в том, что родители пожилые не могут нам улучшить жизнь, они очень бы хотели этого, а сделать этого они не могут. Поэтому лучше их не посвящать в некоторые вещи.
Этого персонажа зовут Карль. Я вообще ему уже сказал, что, если бы он не продавал билеты где-то в спортлото каком-то, он бы сделал карьеру комического актера. Вот с таким лицом. Не слышит одним ухом — это он. В 1945 году он продавал русским солдатам кожаные пальто и сапоги. Как он сам говорит, он откуда-то привозил. И мне говорит: «Хочешь?» А я ему говорю: «У тебя что, остались?»

Самое главное в старости — это впечатления. Потому что это как в кино. И впечатления бывают разные, бывают хорошие. У нас, например, пожилых людей вывозят чуть ли не в заграничные путешествия. Есть обязательно медсестра, и они едут путешествовать.

Но впечатления бывают. Я как-то прихожу на урок, а мне говорят: «Тут в бассейне утонул один персонаж, и вот я вынесла скамеечку, поставила на балконе и смотрю. Мне медбратья говорят: "Уходи", а я смотрю, мне интересно». Потом говорит: «Ты знаешь, из него столько воды вылилось».

Когда я начал этой темой заниматься и думать про это, я понял, почему старушки сидят перед подъездом: это именно такое кино — вот этот пришел.

Я работаю, грубо говоря, 15 лет. Я сделал, наверное, тысячи танцовщиц, стоящих на одной ноге с голой грудью, я нее смотреть не могу уже больше. Но неважно, они вот делают рельефы на дощечках. Есть люди, у которых по 30 рельефов над кроваткой. И в принципе неважно, что у него там, — или портрет бабушки, или там гусь, или что… «Саша, сколько снять?» Возьми карандаш, проведи линию. И вот на сороковой рельеф, я все рано ему проведу линию. «А что сейчас?» То есть учить невозможно. Не надо менять их.

А конечный результат — он положительный, и, если у вас есть силы, то, наверное, лучше продолжать. Потому что все зависит от того, насколько вы видите сухой остаток.

Я подумал, что получать удовольствие от общения со стариками трудно и трудно удержаться от негативных эмоций. Зато можно получать удовольствие от того, что сдержался. То, что ты сдержался, не ответил, не вошел в клинч, как только ты начинаешь отвечать. Есть масса вопросов типа: «Я в твоем возрасте был, ты в моем еще нет». Масса ответов в стиле: «Поживешь, поймешь». Нет вариантов ответа, чтобы спасти свою шкуру, потому что это правда. А если подумать, что ты удержался в первую секунду, то во вторую будет уже легче, ты будешь радоваться, что не поддался, что удержался, от этого можно получать удовольствие.

Вопрос из зала:

― Как долго у вас длится занятие?

Саша Галицкий:

― От полутора до четырех часов. Иногда три часа. Ко мне сейчас приходит 95-летний, я не знаю, каким здоровяком он был в 30. Ну, дерево-бук, оно тяжелое такое. Он берет и вот так вот бьет, никто уже не может двигаться, он сидит во главе стола, и стол ходит ходуном. Это зависит от людей, кому-то достаточно 15 минут. Но понимаете, я плыву с каждым, эта работа, я бы в принципе мог с ними и вязать, я просто не умею вязать.

Они у нас иногда живут с помощниками, с филиппинцами. Я ему говорю, этому филиппинцу: «Почему он сейчас-то идет лучше, он же еле пришел?». А он мне отвечает: «Так он же всю эту дорогу сделал для тебя, он устал». И вот это тоже надо понимать. Такому человеку надо достаточно мало. Иногда люди приходят и просто сидят. Ко мне приходит человек, который два года стучит молоточком, он был на выставке в Москве, два года я ему кладу доску и держу керсфер, и он молотком стучит, вот мы с ним так работаем.

Реплика из зала:

― У стариков, с которыми вы работаете, прекрасная, счастливая старость.

Саша Галицкий:


― Детство счастливое, второе.

Реплика из зала:

― У меня мама жила и умерла в таком доме в 2008 году. Понимаете, мы вот сегодня, мы почти первое поколение людей, которое точно знает, что с нами будет, потому что мы первые видели в этой ситуации своих родителей, до нас этого просто не было. Моя бабушка умерла в 54 года, а мама моя — в 97. Когда мама стала беспомощной и слабой, очень странно было ее видеть слабой, потому что у нее была немыслимая жизнь, как у них у всех. Я ей как-то сказала: «Что ты от себя хочешь, ты понимаешь сколько тебе лет?» Она сказала, что ей сто лет, я ответила ей, что это называется старческое кокетство, напомнила ей, что не сто, а только 97. Она мне в ответ сказала, что ей сто лет, и что все, то что было в этом веке, было у нее дома. И это точно так и есть. Поэтому большое вам спасибо, поразительную жизнь вы делаете вашим старикам. Я им очень завидую.


Made on
Tilda