Badge blog-user
Блог
Blog author
Milena Cotliar

Пётр Кропоткин — Владимир Пастухов

29 Июня 2015, 22:46

Пётр Кропоткин — Владимир Пастухов

Статистика Постов 404
Перейти в профиль
<h2 style="text-decoration:line-through;">
d6fbd0748105.jpg

</h2><h2>"Революция есть зло, как есть зло любая смерть. Но если смерть дает простор новой жизни, то диалектически она становится добром. </h2><h2>Таким образом, вопрос о пользе или вреде революции в значительной степени оказывается внешним по отношению к самой революции и сводится к тому, сложились ли в обществе силы, высвобождение которых приведет к существенным социальным и политическим изменениям.</h2>
<h1>Если такие конструктивные силы созрели, революция, какую бы цену за нее ни пришлось заплатить, оказывается исторически успешной. «</h1><h1>Владимир Пастухов
</h1>
<h1 style="text-decoration:line-through;">7ee853343a19.jpg
___________
</h1>Пётр Кропоткин
<h1>РЕВОЛЮЦИОННАЯ ИДЕЯ В РЕВОЛЮЦИИ</h1>[1910/11 гг..]

В наши дни слово «революция» часто слышится всюду; это слово раздается не только в устах обездоленных, недовольных существующим строем, но даже нередко и в устах собственников. Все чаще и чаще мы чувствуем первые содрогания грядущих социальных потрясений. И как всегда бывало при приближении великих социальных перемен, недовольные существующим порядком вещей спешат присвоить себе титул революционера, бывший когда-то столь опасным. Эти люди не задумываются над сущностью революции — они противники существующего строя, готовы попытаться установить новый порядок, — и этого для них достаточно, чтобы считать себя революционерами.

Этот прилив в ряды революционеров недовольных существующим строем, несомненно, увеличивает силу революционного движения и ускоряет приход революции. Но этот прилив в ряды революционеров лиц всевозможных убеждений и взглядов представляет в то же самое время и большую опасность, особенно для революции социальной.

Для свершения политической революции, для того, чтобы устранить лиц, стоящих во главе государственной власти и даже заменить одну форму правления другой, иногда бывает достаточно одного дворцового заговора или парламентской реформы при поддержке общественного мнения. Но для того, чтобы революция внесла хотя бы небольшие изменения в экономический строй, необходимо участие в революции самих народных масс.

<h2>Без поддержки и сотрудничества народных масс социальная революция невозможна; необходимо, чтобы в каждой хижине, в каждой деревне нашлись бы люди, которые приняли бы участие в разрушении прошлого, надо, чтобы другие люди допустили это разрушение в той же надежде, что это приведет к лучшему.</h2>
Именно это-то недовольство, смутное, неопределенное, часто бессознательное, возникающее в умах людей накануне великих общественных потрясений, эта потеря доверия к существующему строю и дает возможность истинным революционерам выполнить великую титаническую задачу — в немного лет изменить учреждения, освященные долгими веками существования.


9d57bf14a934.jpg


* * *
Но в то же время приливы в ряды революционеров элемента малосознательного и по своей сущности нереволюционного составляют подводный камень, о который так часто разбиваются и гибнут революции.

Когда наступает революция, ниспровергающая устои повседневной жизни, когда разгораются и обнаруживаются все страсти, хорошие и дурные; когда одновременно мы видим самоотвержение и падение, трусость и героизм, борьбу личных интересов и столкновение мелких антипатий наряду с великими фактами самопожертвования; когда учреждения прошлого разрушаются, а контуры новых, идущих им на смену, лишь вырисовываются, постоянно меняясь, тогда громадное большинство тех, кто называл себя революционерами и содействовал приходу революции, спешат перейти в ряды защитников порядка.

Уличные волнения, неустойчивость нового революционного положения, неуверенность в завтрашнем дне — все это начинает этих людей утомлять.

Они боятся, что в революционной буре погибнут все завоевания революции, эти люди не понимают, что самое малейшее изменение экономических условий жизни влечет за собою глубокое изменение во всех политических воззрениях общества и что всякое политическое изменение может произойти лишь вследствие глубоких перемен в экономической жизни.
И когда они видят, что контрреволюция приближается, они спешат себя реабилитировать. Народные страсти, подчас грубое их проявление, а еще в большей степени мелкие споры революционных главарей их отталкивают. Они пресыщаются революцией и вступают в ряды тех, кто призывает к порядку и к спокойствию.

Прошлое находит среди них защитников, тем более энергичных, что они отчасти сами пострадали от революции, хотя и в не очень сильной степени. Они начинают ненавидеть тех, кто зовет идти дальше. Такие люди представляют для революции тем большую опасность, что, усвоив революционные способы борьбы, они начинают применять их для укрепления и восстановления старого порядка. Они осмеливаются идти назад так далеко, куда реакция никогда бы не отважилась пойти без их поддержки. Эти люди обрушиваются главным образом на тех, кто хочет в корне разрушить учреждения прошлого и идти дальше, вперед. Из рядов людей выходят Робеспьеры и Сен-Жюсты, которые гильотинировали «бешеных» под предлогом «спасения революции», а в действительности для того, чтобы наложить па нее узду.

<h1>В разгар революционной борьбы трудно отличить друзей от врагов. К этому нужно еще прибавить, что историки прошлых революций много содействовали тому, чтобы посеять хаос в умах по этому поводу.</h1>
Возьмем, например, Великую французскую революцию. Для одних историков идеалом является Мирабо, который удовлетворился бы местом конституционного министра при Людовике XVI. Для других идеал Дантон, смелый патриот против немцев, но совершенно умеренный в экономических вопросах, народный трибун, который для того, чтобы отразить иноземное нашествие, был бы согласен удовлетвориться конституционным королем и мог бы примириться с гнетом крестьян буржуазными собственниками-землевладельцами. Все это вполне укладывалось у Дантона с его революционными убеждениями.

Для других идеалом революционера является Робеспьер — «справедливый», «неподкупный», который гильотинировал, однако, тех революционеров, которые заговорили «об уравнении состояний» и «атеизме»; тот самый революционер, который летом 1793 года, в тот момент, когда парижский народ страдал от голода, требовал от якобинцев, чтобы они поставили на обсуждение Конвента вопрос о преимуществах английской конституции.

Для многих идеал революционера — это Марат, требовавший голов ста тысяч аристократов и в то же время не осмелившийся встать на защиту того, что страстно волновало две трети всего Парижа, а именно дать ответ на вопрос — кому будет принадлежать земля, обработанная крестьянином.

Наконец, для некоторых идеалом является Фукье-Тенвилль, прокурор республики, требовавший беспощадной казни герцогинь, а за неимением таковых их служанок (так как сами герцогини бежали в Кобленц), в то время как буржуазные банды грабили Францию, морили голодом рабочих и накапливали большие богатства, обнаружившиеся в Директории.

Большинство современных революционеров знают, к несчастью, только театральную и эффектную сторону прошлых революций: они едва с трудом представляют себе ту огромную работу, совершенную во Франции в период 1789–1793 годов миллионами неизвестных революционеров, а именно благодаря этой работе за период революции во Франции создалась новая нация, совершенно иная, чем та, какая была пять лет перед этим.

77746bfd15f3.jpg

* * *
В настоящем очерке мне хотелось бы разобрать понятие революционности, чтобы тем самым помочь современным революционерам разобраться в том хаосе, который царит в области революционных понятий. Мы хотим указать на необходимость проводить резкое отличие между истинными революционерами и теми, кто называет себя нашими союзниками, «попутчиками», но кто в скором времени станет нашим врагом.

Мы попытаемся уяснить революционерам ту громадную задачу, которую им предстоит совершить, предупредить их об ожидающих их разочарованиях, если они представляют себе грядущую революцию по образцу того, что нам рассказывают историки о революциях прошедших. Наконец, мы хотим показать, сколько энергии, смелости и упорного труда потребует революция от тех, кто захочет посвятить ей свои силы, отдать свою жизнь.


2f1fe792c7d5.jpg


I


Смелость мысли и инициативы действия, чтобы увлечь за собою народные массы, для осуществления того, о чем лишь осмеливались мечтать наиболее радикальные умы, — вот чего недоставало революционерам всех предшествующих революций. То же самое может повториться и в грядущей революции.

Кто, изучая историю прошлых революций, не спрашивал с болью сердца: зачем столько самоотверженного самоотречения, столько пролитой крови, столько семейств в трауре, столько потрясений ради таких ничтожных результатов? Этот вопрос мы постоянно встречаем и в литературе, и в частных беседах, и в революционных кружках.

Такой вопрос возникает отчасти потому, что, с одной стороны, мы не отдаем себе ясного отчета о тех огромных потрясениях, какие всякая революция встречает в лице бессознательных или сознательных защитников старого порядка. Обыкновенно большинство из нас слишком умаляет их силу, их стремление к прошлому, их желание спасти свои привилегии, одним словом, всю их контрреволюционную работу. Мы забываем также, что революции всегда делаются меньшинством.

Очень многие также забывают, что революционерам, обнаружившим огромное мужество и смелость в их поступках, не хватало смелости в мыслях, они были уверены в своих целях и в своем идеале будущего строя. Они мечтали об этом будущем, но старались облечь его в формы прошлого, против которого они боролись. Прошлое крепко держало их в своих цепях и сковывало их порыв к новому будущему.

Они не осмеливались нанести решительного удара основным учреждениям старого строя, которые составляли его силу; они оставляли в покое его религию, его богатства, централизацию, армию, полицию и тюрьмы. Они не шли далеко по пути разрушения, чтобы тем самым широко раскрыть двери перед новой жизнью. И самые их понятия об этой новой жизни были очень смутны, благодаря чему и были скромны; эти революционеры даже в своих мечтах не смели коснуться тех фетишей, которым они поклонялись в своем рабском прошлом.

<h1>Но разве может героизм сердца, подчиненный рабскому уму, привести к великим результатам?</h1>
Действительно, когда мы более детально познакомимся с событиями Великой французской революции, мы не можем не поразиться необычайной смелостью действий и поступков наших предков и вместе с тем робостью и умеренностью их мысли. Крайние революционные приемы борьбы и робкие, почти консервативные, идеи. Мы видим чудеса храбрости, энергии, высшее презрение к жизни, и наряду с этим мы наблюдаем невероятную умеренность по отношению к будущему.

Во время революции проходили месяцы и годы, прежде чем народ осмеливался коснуться хотя бы одного из тех призраков, которые он когда-то окружал своим поклонением, и начать разрушение хотя бы одного из учреждений прошлого. Характерная черта революции — это образ солдата, который доказал свое мужество и свою храбрость при нападении на неприятельскую батарею, но который, взявши эту батарею, не осмеливается взглянуть дальше и не задается выяснением общего взгляда на войну, на ее причины и на ее цели.



877ef3325409.jpg

* * *
Безоружный народ идет на Бастилию, чтобы взять приступом ее прочные стены и пушки. Парижские женщины бегут в Версаль и приводят оттуда пленного короля. Всюду во Франции, в каждом маленьком городке, небольшая горсть людей, вооружившись пиками и дубинками, захватывает ратуши, не заботясь нисколько о том, что будет завтра, о том, что, может быть, их завтра повесят новые городские власти, «действующие во имя законности».

Безоружный народ наводняет Тюильри и под угрозой своих пик заставляет короля надеть на голову красную фригийскую шапку вместо короны. Два месяца спустя народ, не доверяя национальной буржуазной гвардии, берет приступом Тюильри.

Республика, почти безоружная, подрываемая внутри страны роялистами, бесстрашно бросает вызов всем королям европейских государств. В это время Дантон рекомендует только смелость, как последнее средство спасти революцию. Революционеров ничто не останавливает в их борьбе: их не устрашают даже эшафоты Конвента, массовое уничтожение революционеров в Вандее и позорные колесницы с телами казненных.

<h2>И между тем в продолжение всей этой грандиозной драмы мы видим необычайную робость в области идей, отсутствие смелости в построениях будущего. Посредственность мысли убивает благородный порыв, великие страсти и огромное самоотвержение.</h2>

b77967cebe8b.jpg

* * *
В то самое время, когда рушилась монархия при одном только приближении «десятого августа», Дантон, Робеспьер и даже монтаньяры боялись республики больше, чем короля. Нужно было иноземное нашествие, призванное королем и руководимое из Тюильрийского дворца, чтобы они осмелились сознать, что Франция может обойтись без коронованного фетиша.

В то время как духовенство покрывает всю Францию сетью своих контрреволюционных заговоров против нового порядка, революционеры продолжают относиться к церкви с необычайным уважением; они берут церковь под покровительство революции, и вскоре они начинают гильотинировать «анархистов», которые одни только осмеливаются напасть на католический культ.

В вопросах экономических умеренность революционеров еще более велика и отвратительна. Революция самим фактом своего существования уничтожила старый феодальный порядок; помещики, выгнанные крестьянами из своих поместий, бежали за границу, феодальные пошлины больше не уплачиваются. Но тем не менее революционные вожди вплоть до Конвента стремятся сохранить последние остатки феодального строя для того, чтобы завещать их будущему веку.

И когда блестящие жирондисты или «неподкупный» Робеспьер слышат слова «уравнение состояний», они содрогаются при одной мысли, что частная собственность перестает уважаться народом, ибо эти революционеры хорошо усвоили из прошлого, что частная собственность — это основа государства.

По всем экономическим вопросам революционные вожди отстают от народных масс, и народ, в своем стремлении к освобождению, далеко опережает их. К сожалению, народ, вступив в революцию, не имел ясного и определенного взгляда на будущее. Среди народа господствует разнообразие мнений относительно будущего, и также неопределенность и колебания отражаются на всей революции. Мясник Лежандр, который увлек народ в Тюильри, не осмеливался и думать о том, чтобы лишать короля трона. Точно так же и народ, удерживая короля в плену под охраной пик, не осмеливался разом покончить с монархическим режимом.

Позднее, когда раскрывается коммунистический заговор Бабефа, монтаньяры были очень удивлены; они, конечно, знали о смутных стремлениях народа к социалистическому равенству, но не предполагали, чтобы эти стремления вылились в целую программу партии. Монтаньяры, считая себя крайней революционной партией, тем не менее никогда не осмеливались идти так далеко.


ae7fd4ed452b.jpg


* * *
То же самое повторилось и в революцию 1848 года.
После полутора десятков лет социалистической пропаганды, после Фурье и Кабэ, после всего того, что говорилось на собраниях и писалось в сотнях брошюр в защиту коммунизма, «права на жизнь» и «права на счастье», — после всего этого большинство революционеров-демократов" февральской революции готовы были расстреливать каждого, кто заговорит о коммунизме.

Все, о чем осмеливались мечтать даже наиболее передовые из революционеров 1848 года, это была демократическая республика и рабочие ассоциации, субсидируемые государством. Революционеры 1848 года предоставили Бонапарту эксплуатировать смутные народные стремления к коммунизму и дали этому авантюристу возможность благодаря этому овладеть императорским троном.


c7ed3d373b23.jpg


* * *
Во время Парижской Коммуны 1871 года подобная история повторилась еще раз. Грозные революционеры, не склонявшие свои головы перед мощными силами реакции, с которой они боролись, не имели революционной идеи. Они знали лишь революционные способы борьбы, способы, состоявшие, по их мнению, в том, чтобы обратить против старого правительства то оружие, которое это правительство употребляло до этого времени против своих врагов.

Революционеры 1871 года мечтают о коммуне, представляющей государство в миниатюре. И в то время, как идея экономической революции смутно начинает пробиваться в умах рабочих, эти революционеры думают только о том, чтобы укрепить политическую диктатуру Коммуны, говоря, что экономическими реформами можно будет заняться потом.

Им и в голову не приходит мысль, что единственное средство объединить рабочие массы под знаменем Коммуны — это провозгласить экономическую революцию и начать ее осуществлять; еще менее они думают о том, что если Коммуна погибнет, то она должна, по крайней мере, завещать тем, которые придут ей на смену и будут продолжать ее дело, идею о народной революции, революции «бедных» против «богатых», трудящихся против и праздных.

Но никакая новая идея, ни одна из тех мыслей, которые преобразуют мир, не возникала в уме революционеров 1871 года, столь революционных в своих поступках и столь умеренных в своих желаниях; это происходило оттого, что большинство из них были всецело продукт прошлого, которому они объявляли войну.


d494f3881ad2.jpg


* * *
Находясь на пороге новой революции, подготовлены ли мы лучше, чем наши предшественники, для совершения социальной революции? Обладаем ли мы смелостью мысли и необходимой инициативой, которые делают возможными революции?

Перед лицом отживающего прошлого, которое нас возмущает, видя все угнетение, видя все зло авторитарной организации общества, все лицемерие и ложь современного строя, можем ли мы сказать, что являемся революционерами не только на словах, но по своему духу, и что мы сможем отречься от отживающего строя не только в общем, но и во всех его повседневных проявлениях?

В силах ли мы занести топор не только над учреждениями современного общества, но и над самими идеями, которые находятся в основе современных учреждений? Одним словом, являемся ли мы настолько революционерами и по своей психике, настолько мы революционеры в наших действиях? Сможем ли мы посвятить себя целиком на служение революционной идее?


5dd96243db45.jpg


II

<h2>Очень многое должно было бы содействовать развитию смелости мысли в людях нашего времени, той смелости мысли, которой не хватало нашим предшественникам.</h2>Грандиозный расцвет естественных наук, свидетелем которого было наше поколение и в котором многие из нас принимали участие, чрезвычайно способствует развитию смелости в мышлении. Целые науки, родившиеся только вчера, открыли перед человечеством такие горизонты, о которых не смели даже мечтать наши отцы.

Единство физических лиц, объясняющее взаимную связь всех явлений в природе, включая и психическую жизнь животных и человека, позволяет нам теперь делать смелые выводы об единстве всех явлений природы.

Критика религий происходит с необыкновенной глубиной и такою смелостью, какая до нашего времени не была известна. Все здание нелепых предрассудков и суеверий, тщательно охраняемых и окруженных почитанием — начиная с верования о божественном происхождении человеческих учреждений и кончая верой в так называемые законы «божественного Провидения», — все это рушится под ударами научной критики. И эта критика проникла уже в глубину народных масс.

Человек смог познать свое место в природе. Он понял, что раз он сам создал свои учреждения, то он сам может их и переделать.


943b2eacd817.jpg


* * *
С другой стороны, идея о постоянстве, об устойчивости, которую человек относил ко всему, что он видел в природе, была также поколеблена и разрушена. Наука доказала, что все в природе изменяется и эволюционирует: солнечная система, планеты, климат, виды растений и животных, человеческий род. После этого сам собою напрашивается вопрос: почему же человеческие учреждения должны существовать вечно?

Нет ничего вечного, все изменяется: скала, которая кажется нам неподвижной, материки, называемые «твердой сушей», точно так же, как и их обитатели, народные нравы, обычаи и верования, — все это меняется. Все, что мы видим вокруг себя, представляет преходящее явление, которое должно видоизменяться в будущем, ибо неподвижность равносильна смерти. Вот те выводы, к каким пришла современная наука.

Но эти выводы были сделаны лишь недавно, и, к сожалению, они еще не твердо усвоены всеми. Араго является почти нашим современником, а между тем, когда он говорил однажды о том, что все наши материки возникли некогда из морских волн и должны в будущем также исчезнуть, ему один из слушателей возразил: разве ваши материки растут как грибы? Этот пример лишний раз доказывает, насколько идея о неподвижности и косности в природе владеет умами. В настоящее время идея эволюции приобретает, однако, все большее и большее число своих сторонников.

Теперь все больше и больше люди начинают также понимать, хотя, правда, очень смутно, что революции являются лишь существенной частью эволюции: никакая эволюция в природе не происходит без катастроф, без потрясений.

<h1>За периодами медленного изменения следуют неизбежно периоды внезапных ускоренных перемен. Революции также необходимы в процессе эволюции, как и медленные изменения, которые ее подготовляют.</h1>
Жизнь есть непрерывное развитие: растение, животное, человек, общество, если задерживаются в их развитии, слабеют и погибают. Вот главная идея современной научной философии, и мы сейчас же постараемся показать, как эта идея должна содействовать развитию смелости мышления и в области социальной жизни.

Наряду с грандиозным развитием наук в наше время происходит и быстрое развитие техники. «Дерзайте!» — вот лозунг современной техники и механики. Имейте смелость задумать арку в шестьсот метров шириной и перебросить эту арку через морской залив на высоте ста метров над водой, и вы добьетесь того, что осуществили английские инженеры на Фортском заливе в Шотландии.

Имейте смелость построить железную башню в триста метров высоты, и вы ее будете иметь. Имейте смелость прорыть Панамский или Суэцкий перешеек, и вы соедините океаны, приблизив друг к другу отдаленные земли. Имейте смелость пробить каменную грудь Альпийских гор, и вы соедините долины Центральной Европы с побережьем Средиземного моря.

Имейте мужество пуститься в океан на небольшом парусном судне в двести тонн, и вы через 15 дней из Европы достигнете берегов Америки при помощи ветра. Осмельтесь применить на вашем судне паровую машину, и вы переплывете Атлантический океан в пять или шесть дней. Имейте смелость захотеть, чтобы ваш голос был услышан из Парижа и Лондона, и вы достигнете того, что слабые вибрации человеческого голоса перелетят через волны Ла-Манша.

Имейте смелость проложить от берегов Ирландии к Соединенным Штатам Америки подводный кабель, и вы, сидя в Европе, перешлете свои мысли через Атлантический океан. Наконец, осмельтесь поставить себе целью завоевание воздуха с помощью машины «более тяжелой», чем сам воздух; упорствуйте в этом, не огорчайтесь неудачами, и вы победите воздушную стихию.

<h1>Вся история развития современной техники есть не что иное, как воплощение слов Дантона: "Смелость, смелость и еще раз смелость".</h1>И эта смелость мысли начинает проникать в наше время и в литературу, в искусство, в театр и в музыку. Да, смейте говорить, писать, рисовать так, как подсказывает ваше сердце, и если у вас есть ум, знание и талант, вы заставите слушать себя, какова бы ни была новая форма, в которую вы облекаете свою мысль.

Весь прогресс науки и техники содействует развитию смелости и в области социальной революции. Все это порождает смелость революционной мысли.

К сожалению, этой смелости мысли мы не встречаем в области политики и социальной экономии. Здесь по-прежнему мы видим умеренность.

<h2>Правда, в продолжение всего нашего столетия политическая революция могла зарегистрировать лишь свои поражения. Даже самые победы революционеров-политиков имели характер поражений.
</h2>
На самом деле, когда мы вспомним о героизме итальянских, венгерских, польских и ирландских патриотов эпохи 40-х годов и констатируем поражения, к каким привело революционное движение в этих странах, мы не видим в этих примерах ничего ободряющего. Когда мы посмотрим, что нала в результате борьба за независимость в Италии и Венгрии, то невольно краснеешь за итальянских и венгерских патриотов, за их уступки империализму, за постыдные спекуляции, за возврат к прошлому.

Жертвы июньских дней 48-го года и кровавой недели [18]49-го года, милитаризм в Германии, реакция во Франции в период второй империи, неудачные революционные попытки русской молодежи и, наконец, поражение революции в России — все это не может пробуждать смелость у тex, кто не хочет заглянуть глубже в современную социальную жизнь европейских народов.

Когда мы подумаем о тех надеждах, какие зарождались у социалистов в эпоху Первого Интернационала и когда, с другой стороны, сравним рабочее движение наших дней, то мы поймем то отчаяние, которое охватывает передовых рабочих-революционеров, мы поймем, почему рабочие теряют веру в будущее.

Это было писано в 1891 г. до расцвета синдикалистского движения во Франции.
И все-таки нет ничего более ошибочного, чем этот песcимистический взгляд, столь распространенный в наше время и поддерживаемый многими социалистами.

На самом деле, если мы будем изучать более детально причины неудач и поражений революционных движений девятнадцатого века, то мы заметим, что поражения и неудачи были вызваны тем, что в вождях этих революционных движений не было достаточной смелости, чтобы идти вперед, и что революционеры смотрели всегда не вперед, а назад.

В то время как революционный дух и революционные стремления охватывали народные массы и поднимали их, революционные вожди стремились найти свой идеал будущего строя в прошлом.


3c002863e376.jpg


* * *
<h1>Вместо того чтобы думать о новой революции, революционеры воодушевлялись примерами прошлого.</h1>
В 1793 году французские революционеры стремились создать во Франции республику по образцу древнеримской или греческой Спарты. В 1848 году революционеры мечтали повторить 1792 год. Революционеры 1871 году тайно преклонялись перед якобинцами 1793 года. В 1881 году Исполнительный Комитет партии Народной Воли ставил своим образом Бланки и Барбеса. В 1905 году русские революционеры мечтали повторить 18 марта 48-го года в Берлине, события которого в освещении в печати представлялись как действительная революция.

Даже в построении своих утопий о будущем обществе революционеры не могли отрешиться от взглядов старого мира. Древний Рим лежит своей тяжестью на нашем времени; легенды Якобинского клуба идут вслед за ним, и дух Рима и якобинцев еще владеет большинством современных революционеров.



7fbc7744c004.jpg

* * *
<h1>В то время как инженер, ученый и художник стараются порвать свои связи с прошлым, стремятся освободиться от традиции, политик и экономист все еще ищут вдохновения в прошлом.</h1>Но далеко ли ушла бы техника, если бы инженеры вздумали руководиться техникой древних. В этом случае инженеры не ушли бы дальше римских акведуков и мостов. Прогресс техники и был возможен только тогда, когда инженеры попробовали оперировать с новыми материалами и решились прибегнуть к новым методам. Без этого революционирования техники инженеры, строители Фортского моста, могли бы соорудить лишь какую-нибудь массивную циклопическую постройку и возвести арку, не превосходящую по своим размерам римские арки.

<h1>Без смелости мысли инженеры не создали бы новой эры и архитектуре и в строительном деле вообще. Что было бы с теорией эволюции и с наукой о развитии растений и животных, если бы Уоллес и Дарвин продолжали бы черпать идеи и факты из старых книг.</h1>
Уоллес и Дарвин — эти пионеры эволюции — поняли, что новая наука требовала и новых наблюдений, и поэтому оба они отправились изучать природу и раскрывать ее тайны в тропические области, где природа особенно щедро рассыпает свои дары.

Но таких примеров мы не видим ни в области политики, ни в области экономии. Боязнь новизны и является одной из причин неудач революционных попыток нашего пека. Нельзя преобразовать общество и нельзя создать новый социальный строй, обращая свои взоры назад. К созданию нового строя можно прийти, только изучая, как это советовал еще Прудон, тенденции современного общества, потому что, только хорошо поняв тенденции социального развития, можно более или менее правильно строить планы будущего социального строя.


d3c7a0582f58.jpg

III
Когда мы ближе и внимательнее присмотримся к современным нам революционерам-марксистам, поссибилистам, бланкистам и к их разновидностям в других странах (потому что хотя в других странах революционные партии и носят иные названия, чем во Франции, но тем не менее нсюду мы встречаем почти те же характерные различия среди этих партий, как и во Франции), когда мы будем изучать их идеи, цели и средства борьбы, то мы должны будем признать, что взор всех этих революционеров обращен назад, в прошлое; каждый из этих революционеров готов повторить Луи Блана, Бланки, Робеспьера, Марата и т. д.

Каждый революционер мечтает о диктатуре, будет ли это «диктатура пролетариата», т. е. его вождей, как говорил Маркс, или диктатура революционного штаба, как утверждают бланкисты; в общем, это одно и то же.

<h2>Все мечтают о революции как о возможности легального уничтожения своих врагов при помощи революционных трибуналов, общественного прокурора, гильотины и ее слуг — палача и тюремщика.</h2>Все мечтают о завоевании власти, о создании всесильного, всемогущего и всеведущего государства, обращающегося с народом как с подданным и подвластным, управляя им при помощи тысяч и миллионов разного рода чиновников, состоящих на содержании государства; Людовик XVI и Робеспьер, Наполеон и Гамбетта мечтали об одном и том же — всемогущем государстве.

Все мечтают о представительном правлении, как «об увенчании» социального строя, который должен родиться из революции после периода диктатуры. Все революционеры проповедуют абсолютное подчинение закону, изданному диктаторской властью.

Все революционеры мечтают о комитете «Общественного Спасения», целью которого является устранение всякого, кто осмелится думать не так, как думают лица, стоящие во главе власти. Революционер, осмелившийся думать и действовать вопреки революционной власти, должен погибнуть. Если Марата терпели и допускали его идти «дальше Марата», то коммунистов и тех, кого называли «бешеными», революционное правительство послало на эшафот.

Все революционеры стремятся в той или иной форме к сохранению собственности, если не в виде частной, то в виде государственной, и государству предоставляется право «пользоваться и злоупотреблять» всем, что принадлежит ему. Все считают необходимым, чтобы труд был вознагражден по заслугам, чтобы благотворительность была в руках государства.

Наконец, все мечтают о том, чтобы ограничить проявление инициативы личности и самого народа. Думать, говорят многие революционеры, — это искусство и наука, данные не для простого народа.

И если позднее, на другой день революции, народным массам и будет дана возможность высказать свою волю, то это дается лишь для того, чтобы народ избрал своих вождей, которые и будут думать зa народ и составлять законы от его имени. Народу нечего самому думать и пробовать разрешать вопросы, которые еще не были рассмотрены жрецами мысли.

Карл Маркс и Бланки достаточно размышляли за всех для нашего века, как Руссо размышлял за людей восемнадцатого столетия, и то, что не предвидели эти вожди революционных партий, не имеет никакого значения.

Вот тайная мечта девяносто девяти процентов из тех, кто называет себя революционерами.

<h2>Якобинская традиция давит нас так же, как монархическая традиция подавляла и держала в плену французских якобинцев 1793 года.</h2>Если мы заглянем на рабочие собрания и побеседуем с рабочими, получившими так называемое революционное воспитание, но не затронутыми анархической пропагандой, то в большинстве случаев на вопрос, что вы будете делать во время революции, мы услышим от этих рабочих ответ, что они постараются захватить дома богачей, займутся распределением припасов, будут вывозить на тачке директоров, банкиров и полицейских.

Лишь очень немногие рабочие ответят на поставленный нами вопрос, что они попытаются устроить свою жизнь на новых началах и установить такой порядок, когда трудящийся не будет вынужден продавать свой труд эксплуататору для того, чтобы полученные за этот труд деньги уплачивать другим эксплуататорам — домовладельцу, торговцу, банкиру, земельному собственнику и т. д.

<h2>Сколько так называемых революционеров осмелятся высказать такие идеи, не спросив об этом предварительно своих вождей.</h2>И лишь по одному вопросу мы получим дружный и почти одинаковый ответ — это по вопросу об уничтожении «врагов революции». И тот, кто будет говорить о необходимости возможно большего количества истребления врагов революции, тот будет признан наиболее крайним и истинным революционером, несмотря на то, что он, быть может, будет в вопросах социального строительства очень умеренным, хотя эти вопросы и составляют сущность самой революции.


d8c40943bd16.jpg


* * *
Мы уже говорили в другом месте, что, когда народ обрушивается в своем мщении на угнетателей, никто не имеет права читать народу нотации и наставления. Только тот, кто сам выстрадал столько же, сколько выстрадал народ, имеет право голоса.

Только тот, кто видел своих детей плачущими от голода и умирающими от истощения, только тот, кто вынужден был ночевать под забором и пережил все ужасы и все унижения нищеты, кто тщетно искал работы, не имея ни крова, ни хлеба, ни одежды, в то время как «господа» жили сытой и праздной жизнью, только тот имеет право судить народную месть.

Говорят, что месть народа ужасна. Но разве не учили народ в течение многих веков только мести и не воспитывали в народе чувство ненависти, правда, не к богатым своей нации, но к другим народам, говоря, что они враги. Разве правители всех времен не сделали из мести и мщения священного права, благословляемого религией и предписываемого законом. Разве большинство даже так называемых культурных людей не видит в мести законного и морального средства для восстановления попранной справедливости.

Разве многие из нас восстают против узаконенной мести, выражающейся в виде убийства людей по закону, и разве все мы не участвуем в содержании палачей и тюремщиков.

Дни сентябрьских убийств 1792 года были результатом всего многовекового воспитания народных масс, которое давалось народу привилегированными классами; эти дни были выражением принципа легального возмездия, которое практиковалось властвующими классами по отношению к народу в течение долгих веков; эти дни явились результатом того презрения к человеческой жизни, к которому приучили народ представители богатства и власти; и народ, когда чаша его терпения переполнилась, воспользовался теми средствами, какими укрощали его.

Ужасные сентябрьские дни явились результатом всей прошлой истории французского народа, всего того угнетения и нищеты, которые он перенес, всей системы христианского и римского воспитания, которому подвергался французский народ в течение долгих столетий. И только восставший против всего этого прошлого, ненавидящий все фетиши и пережитки властнической психологии имеет право критиковать деятелей сентябрьских дней. Народный террор — это террор отчаяния и ответ на все угнетение и презрение правящих классов.

Но совсем другой характер носит террор, который возводится в «государственный принцип» и диктуется не чувством народной мести и отчаяния, а холодным рассудком но имя революционной идеи. Вот этого рода террор и дорог для якобинцев всех революций. Якобинцы отлично знают, что чувство народной мести быстро потухает с первыми же жертвами и уступает свое место чувству жалости.
<h2>
</h2><h2>Но якобинцы не в силах расстаться с террором, и они, чтобы затушевать у себя отсутствие истинно революционной мысли, признают систему легального террора как воплощение самой революции.</h2>
Якобинцы хорошо знают, что невозможно убить даже половину тех, кто противостоит революции; они знают, что буржуа — это большинство нации, а большинство нации нельзя уничтожить при всем желании. На самом деле, сколько насчитывается во Франции пролетариев и буржуа.

Если причислить к рабочему классу всех чиновников, прислугу, банковских служащих, железнодорожников, всю армию торговых служащих, иногда более буржуазных, чем сам буржуа, то окажется, что во Франции таких лиц наберется едва лишь семь миллионов из тридцати девяти миллионов жителей.

Если мы будем считать эту армию пролетариата с их семьями, то все-таки это армия составит не более двадцати миллионов человек, таким образом, остается еще девятнадцать миллионов крестьян, собственников, фермеров и буржуа с их семьями. Если мы даже отнимем из этого числа пять миллионов крестьян бедняков и батраков, то все-таки останется еще двенадцать миллионов человек буржуа, не считая прислуги, живущей также не производительным трудом.


76187b21661a.jpg


* * *
Наши современные якобинцы говорят нам о необходимости уничтожения буржуа. «Достаточно, — говорят они, — несколько тысяч голов, чтобы обезвредить всю буржуазию. Террор заставит буржуазию покориться».

Но такое рассуждение доказывает лишь одно, что благодаря басням буржуазных якобинцев о Великой Французской революции современные революционеры ничему не научились из уроков прошлого.

Прежде всего, мы не должны забывать того факта, что в эпоху французской революции террор был введен только тогда, когда якобинская революция уже умирала, не имея смелости идти дальше, туда, куда шли стремления народа. Кроме того, мы не должны также забывать, что именно в эпоху террора стали организовываться всякого рода спекулянтами банды для поддержки контрреволюции, которая уже охватила в то время три четверти всей Франции.

Таким образом, террор никого не устрашал и оказывался бессилен. Эдгар Кине дал такое объяснение этому факту: он говорил, что демократия, т. е. правительство народа, каково бы оно ни было, не способна управлять при помощи террора. Для того чтобы практиковать террор с теми же результатами, как это делала католическая церковь или короли, демократия должна была учиться жестокости у Людовика XI, Иванов Грозных и русских царей; демократия должна проникаться холодной злобой к своим врагам и не давать ни на минуту ослабнуть этой злобе, но демократии на это не способна.

<h2>Народ по своей природе не способен на холодную злобу: он остается добродушным даже тогда, когда он танцует карманьолу вокруг отрубленных голов, насаженных на пики.</h2>Короли и цари поступают не так. Они наносят удар и заставляют дрожать других из боязни подвергнуться той же участи. Цари и короли не видят своих жертв; они душат их N тюрьмах рукой палача.

При своем восшествии на престол Александр III избрал пять человек, из них одну женщину, которых он приказал повесить за убийство своего отца. Он еще сожалел, что повесил их в общественном месте, что позволило художнику Верещагину увековечить эту казнь на полотне. Остальные революционеры, члены партии «Народной воли», были замурованы по приказу Александра III и Шлиссельбурге, и их так крепко там держали, что в течение целых десяти лет о них не было слышно ни малейшего слова.

<h2>Царь хорошо знал, что ужас неизвестного действует сильнее на умы, чем страшная казнь при солнечном свете на общественной площади.</h2>
Эти строки, написанные в 1891 г., остаются в своей силе и теперь. Хотя с того времени Россия узнала террор Николая II. Жертвы этого террора исчисляются следующими цифрами: 20 000 человек убитых палачами и 80 000 или 100 000 человек сосланных в Сибирь и заключенных в тюрьмы. (См. мою брошюру «Террор в России».)

Таким образом, мы видим, что был прав тысячу раз Эдгар Кине, утверждавший, что народ никогда не будет способен употреблять террор так, как это делали короли и цари. Террор противен народу.


ea0c06e1828c.jpg
Октябрь 1993-го, Москва


В то время, как террор царей устрашает, в народе террор вызывает жалость к жертвам и скоро вызывает отвращение. Прокурор Коммуны, позорная колесница, гильотина внушают народу отвращение.

<h2>Народ скоро замечает, что террор подготовляет то, что он должен подготовить, — диктатуру, и народ спешит разбить гильотину.
</h2>
Народ не может править при помощи террора. Террор, изобретенный для того, чтобы ковать цепи, особенно содействует этому тогда, когда он прикрывается законностью, в этом виде он особенно страшен, так как этот террор кует цепи для народа.

<h2>Для того чтобы победить, мало одной гильотины, недостаточно одного только террора. Необходима революционная идея, истинно революционное миросозерцание, способное выбить оружие из рук противника.</h2>
Печально было бы будущее революции, если бы она не имела других средств, чтобы обеспечить свое торжество, кроме террора. К счастью, в руках революции имеются другие, более могущественные средства.

<h1>Нарождается новое поколение революционеров, которые энергично ищут новых средств, могущих обеспечить победу революции.</h1> Эти революционеры знают, что для торжества революции необходимо прежде всего вырвать из рук представителей и защитников старого порядка орудие их эксплуатации — собственность. Они знают, что необходимо разрушить на местах, в каждом городе, в каждой деревне главное орудие гнета — государство с его системой налогов, монополиями и т. д.

Они знают в особенности, что необходимо создавать новые формы социальной жизни в освобожденных коммунах, социализируя дома, орудия производства, средства сообщения и обмена, одним словом, все, что необходимо для жизни.


Кропоткин Пётр Алексеевич
<h2>________</h2>
РЕВОЛЮЦИОННАЯ ИДЕЯ В РЕВОЛЮЦИИ
Первоначально опубликована в газете «La Revolte» под общим заглавием «Революционные очерки». В 1913 году вышла отдельно, на французском языке.
Настоящий текст по: Кропоткин П. А. «Век ожидания». Сборник

util