Badge blog-user
Блог
Blog author
Роман Шамолин

Корпоративная власть: имитация инстинкта.

2 March 2015, 09:09

Корпоративная власть: имитация инстинкта.

Статистика Постов 11
Перейти в профиль
Корпоративная власть: имитация инстинкта.

Корпорация в прямом этимологическом значении (corporation (лат.)), — указывает на соединение в одном целом множества тел (corpus,т.е. тело (лат.)). Это телесность, лишенная индивидуальных различий, лаконично определяемая в русском языке понятием «плоть». В социально-экономическом и культурном аспектах такая «плоть» характеризуется нивелированием субъективной активности и независимости входящих в ее состав представителей. Участник корпорации полностью делегирует ей свои интересы и цели, а взамен получает в том или ином виде сертификат уверенности, что она более эффективно и мобильно осуществит их реализацию. В корпорации индивидуальное начало по определению подчинено коллективному, полностью или по большей части поглощается им. Это характерно патерналистский формат отношений, где воплощением «отцовского авторитета» может быть система ритуальных правил, сакральных табу или фигура «безупречного» лидера, в которой участники сообщества видят коллективное смысло-образующее ядро. Очевидно, что в наиболее чистом виде корпоративные позиции проявлены в обществах «сакрального» типа, где регламентация поведения и сознания достигает высшей точки.

Подчинение индивида корпорации представляется много более тотальным и безысходным, чем его подвластность классическим государственным структурам, возникающим в Новое Время и описание которых мы находим еще у Т.Гоббса. Когда люди признают над собой авторитет государства и его контроль, — такое признание держится на условиях главным образом технического соглашения, следуя которому государство обеспечивает безопасность, а граждане платят ему лояльностью. Страх индивидов друг переддругом и желание существовать без заметных рисков, — это провоцирует создание государственного механизма в качестве гаранта социально-политической стабильности. Примерно такую картину мотиваций и обосновывает Т.Гоббс в своей классической работе о государстве. Но у того же Гоббса идет речь о том, что государство, помимо своего функционирования, — в которое входит и требование безусловного подчинения индивидов его правилам, получающим статус законов, — не заходит на территорию индивидуальных желаний и духовных представлений своих граждан. Государству достаточно, если люди соблюдают известные ритуалы, в которых формально выражается подчинение его авторитету и закону. Все прочее не особенно интересует власть. Так говорит об этом известный политический философ К. Шмитт, ссылаясь на концепцию Гоббса:

«Законы государства приобретают независимость от любой содержательно существенной религиозной или правовой истинности и правильности и продолжают служить нормами распоряжений только в силу позитивной определенности принимаемых государством решений» .

Подобное «технологическое» государство, которое сосредоточено на непреложности собственного функционирования, но не вмешивается в содержание управляемых элементов, — не является первичной формой организации человеческого общежития. Такое государство возможно как результат компромисса, соглашения, договора между субъектами общежития, которые являют собой достаточно самостоятельных, своевольных индивидов и нуждаются лишь во внешнем гаранте своих отношений. Эти субъекты оставляют за собой свои идентичности и пользуются государством прежде всего для достижения своих целей и для коррекции собственных взаимодействий. «Технологическое» государство не заменяет своими интересами их собственных, не требует себе непрестанного служения, — за исключением заранее оговоренных случаев, наподобие налогообложения или воинского долга. Во всем этом такое "гоббсовское«государствовесьма отличается в своей власти над подданными от корпорации, где идентичность индивидов и корпоративного целого почти без остатка совпадают.

В свое время К.Шмитт, находясь на позициях довольно критических по отношению к «технологическому» типу государства, говорил, что всякая попытка противодействовать технически совершенному «левиафану», вносить в него коррекции, — абсолютно бесперспективна. Если воля государства исходит не из правовых, религиозных или прочих идеальных структур, а из чистого функционального мотива, — то никакой «идейный» аргумент не будет иметь для него значения. С машиной нельзя договориться. Но здесь К.Шмитт не учитывает того, на каком основании эта машина возникает. Аона возникает из договора независимых субъектов, из воли индивидов к созданию приемлемых условий своего сосуществования. И соответственно, с изменением содержательной части субъективного бытия, с появлением новых идей или с отказом от прежних авторитетов, — подлежит изменению и функциональная деятельность «левиафана». С машиной нет смысла договариваться, но в нее можно вносить новые программы. И в этом случае ее технологичность может совершенно нормально соответствовать вполне себе идеальным, морально-смысловым настройкам. Если в программу «левиафана» заложена функция поддержки таких прав, как свобода слова и свобода собраний, то «левиафан» будет обеспечивать гарантию реализации этих слов и собраний даже в том случае, когда они направлены на его осуждение. Кроме того, вариант гоббсовского, довольно консервативного варианта государства уже вскоре, в Новое Время дополнился позицией Дж. Локка о естественном праве граждан государства на восстание и его же идеями о том, что государство на основе общественного договора создается не столько из взаимного человеческого страха, сколько из желания взаимно осуществлять свою свободу. Таким образом,"технологичность" государства не только не обладает закрытым, сакральным статусом, но, напротив, построенная на основании договора, — предполагаетвозможность содержательных изменений, эволюций общества, это государство учреждающего. В той мере, в которой общественный договор представляет собой действительную , живую силу.

При сравнении «технологического» или, как более адекватно будет говорить, «договорного» государства с корпорацией сразу заметно различие между их представителями. В первом случае это независимые индивиды, создающие своего «левиафана» посредством общественного договора; во втором же варианте индивиды отдают «левиафану» почти все свои субъективные активы и отождествляются с ним. Здесь может быть интересна параллель с тем, как французский философ-неотомист Жак Маритен различает понятия общества и сообщества. Первое являет собой собрание людей, ориентированных на движение к целям, которые назначаются или согласуются с позиций их разума и воли. Они ориентированы на будущее и сами определяют его направление. Второе собрание людей имеет своей целью, своим стимулирующим предметом некоторую данность, которая предшествует их разумной и волевой активности; эта данность определена своим прошлым авторитетом, традицией и независимо от людей создает общую бессознательную атмосферу. Общество возникает как плод экспериментов разума и свободной воли; сообщество есть продукт инстинкта, наследие конкретных исторических условий и традиций.

«В сообществе общественные отношения исходят из конкретной исторической ситуации и окружающей обстановки: коллективные формы восприятия, или коллективное подсознание, имеют приоритет над индивидуальным сознанием, а человек является продуктом социальной группы. В обществе индивидуальное сознание сохраняет приоритет, социальная группа формируется самими людьми, а общественные отношения исходят из конкретной инициативы, конкретной идеи и добровольного решения личностей».

Общество производно из человеческого своеволия; сообщество — из адаптации людей к уже имеющимся условиям жизни. И в том, и в другом варианте существует принуждение индивида следовать каким-то предписаниям, — но в случае с обществом это принуждение предполагает осознанность своего выбора и его последствий, — в сообществе же предполагается покорность судьбе под видом тех или иных догматических авторитетов.

Если пользоваться концепцией Ж.Маритена, то понятие общества очевидно согласуется с феноменом «договорного» государства. И с учетом весьма разнообразных проявлений общественного сознания лучше будет говорить о феномене договорной культуры, включающей в себя не только правовые, но и множественные психологические, эстетические, метафизические и прочие аспекты. Причем договорная культура во многом строится на активном несогласии ее представителей с теми заданными условиями, в которых индивид себя обнаруживает по факту своего бытия, но которые не соответствуют представлениям индивида о его месте в этом бытие. Договорная культура несет в себе весьма драматический элемент противостояния индивида с его своеволием и свободным умом, — и всех видов безусловных доктрин, в которых воплощается идея неизбежности и судьбы. Можно предположить, что эта культура и берет свое начало с такого драматизма, — как показывает нам пространство античной мифологии с ее постоянными сюжетами о вызовах, бросаемых судьбе героями. Из этих вызовов в античном мире позже возникают и первые договорные правовые общества, демократии и республики.

***

Так же очевидно, что понятие сообщества из концепции Ж.Маритена вполне соотносимо с контекстом корпоративности, с культурным пространством закрытого, «сакрального» типа. Предоставленные своей свободе как естественному для человека, но совершенно чуждому всему биологическому, животному миру состоянию, — люди претерпевают массу неудобств и тревог. Они чаще всего не имеют никакого представления о том, что делать с этим опасным даром, с этой беспочвенностью.

Однако корпоративная мотивация может исправить дело. Объединенные вокруг какого-либо авторитетного предмета или символа, — люди начинают чувствовать себя не разрозненными атомами, заброшенными в мир, но единой и уверенной в себе субстанцией. Содержание не играет определяющей роли, — главное, что обеспечивается сплочение и уверенность. Поэтому корпоративное сознание никогда и не пытается углубиться в предметное осмысление символов своей мотивации, своей веры. А поскольку замечено, что все попытки осмыслить и провести рациональный анализ ослабляют и сплочение, и уверенность, — то корпоративная этика решительно осуждает самонадеянные рассуждения о том, что требуется принимать в догматической ясности.

В пример откровенного неприятия самостоятельных размышлений, — наставления одного из высших авторитетов православной традиции, Феофана Затворника:

«В делах веры и спасения не философия требуется, а простое и покорное принятие преподанного. Пусть все, молча, принимает. Умишко надо под ноги стоптать, как вот на картине Михаил Архангел топчет сатану. »

Опасность возврата к тревогам и беспочвенности свободного состояния, — это располагает человека сообщества, корпоративного человека к отказу от того, чем живетчеловек общественный, т.е. от всех видов индивидуальных импровизаций, творческого своеволия, независимого разума. За свободным движением мысли предвидится появление чудовищ. И одно из базовых условий сохранения корпоративного мира и спасения от чудовищ — воспроизведение всегда одного и того же смысла, который является уже признанным; всякое отклонение означает нарушение сакральной целостности и ведет к сбою системы.

«Эту пташку-ум надобно засадить в клетку и сказать ему: вот тут-то сядь и пой вот что, а летать туда-сюда не смей: ястреб поймает

Предмет корпоративной мотивации должен сопровождаться такой силой эмоционально-чувственного (или духовного) престижа, чтобы в сравнении с этим разум человека испытывал состояние смиренного младенца. Причем контекст престижа может диаметрально изменяться даже для мотивов отдельно взятого корпоративного индивида, — от полюса материально-гедонистического до полюса трансцендентных «духовных скреп». Главное — обеспечить человеку ощущение его причастия к превосходящей силе и, — его «не-одинокости». Все прочее есть деструктивное усложнение. Платой за сплочение выступает индивидуальность и суверенное мышление, — но корпоративный импульс и возникает там, где человек с этими качествами не справляется, где он испытывает от них глубокий дискомфорт. И с этим наследием своего человеческого удела он с удовольствием и облегчением расстается. Он выбирает корпорацию.

" Православный христианин читает слово Божие; истины, прямо в нем содержимые, печатлеет в своем сердце, не двигая своей мысли за пределы содержимого и не возвышая над ним господственно и самоуправно своего ума, а ему смиренно подчиняя его. Например, повинуйтесь наставникам вашим...всяка душа властям предержащим да повинуется (Евр. 13,17; Рим. 13, 11). Дело ясное! Тут нечего и толковать. Печатлей только на сердце, да и все тут... Если встретится что неудобопонятное, православный ищет разрешения не в своем уме, не в своих догадках, а в общей хранительнице всякой истины — Церкви, то есть ищет решения готового, всеми признаваемого и всем предлагаемого в Церкви..." .

Посредством корпоративного авторитета индивид с облегчением утрачивает тревогу от столкновения в его сознании противоречивых информационных потоков, — теперь они заменяются на системудоступных значений, где все, этим значениям не соответственное, — или репрессивно подавляется, переносится в область преступного, кощунственного, — или просто игнорируется, вытесняясь из внимания как не-значимое. Примером здесь может послужить факт того, что в России многие из молодых людей, в90-е годы, т.е. в эпоху активной нестабильности, — активно искавшие смысловые ориентиры в чтении запрещенных ранее, в Советском Союзе литературных и философских текстов, в своем увлечении рок-музыкой, в эзотерических практиках в стиле Кастанеды, — позже, почувствовав вкус стабильности «нулевых» годов нового века, — становятся приверженцами авторитетной православной системы мировоззрения или же погружаются в мир ценностей семьи и успешной работы. А зачастую совмещают и то, и другое. Это избавляет их от смысловой тревоги, а вместе с этим, — и от поисков, от самостоятельных движений их духа и разума.

Корпоративный человек делегирует авторитетному источнику свои ценности и, соответственно, свои интересы, — самостоятельно он уже в них не ориентируется, теряет способность и мотивацию к их критическому выявлению, — но пользуется тем, что от авторитетного источника ему дается. И его лояльность — это не только то, чем он платит за предоставленные гарантии, но и то, в чем он сам непосредственно нуждается; что он сам желает обрести в корпоративном пространстве. Лояльность избавляет от сомнений. В первую очередь, в чем она выражается — это предоставление корпорации прав на цензурирование информационных потоков. Всяческие уставы и прочие программные документы, предписывающие, как себя вести внутри корпорации, что считать актуальным и что игнорировать, — приобретают очень важное значение. Корпорации без цензуры не существует, как не существует корпорации и без иерархии.



***

Корпорация возникает безусловно раньше, чем государство — она есть манифестация базовых родовых, биологических свойств человека. По своей сути она вообще предшествует возникновению человеческой особи, — корпоративная структура бытия свойственна животному миру и проявляется в человеке настолько, насколько в нем сильно это животное начало. Но различие человека от животного здесь в том, что он не имеет изначально заложенного инстинкта, дающего ему стабильную причастность к какому-то коллективному стандарту поведения, — напротив, человек изначально выброшен из всех животных стандартов в тревогу совершенно беспочвенного и обособленного существования. Как называли это состояние с древности, — tremendum (страх, трепет (лат.)) Образно говоря, эта тревога находится у человека в том месте, где у любого животного расположен инстинкт. И чтобы не сделаться подвластью этой тревоги существом совершенно потерянным, раздавленным неизвестностью окружающего мира, — человек должен создавать, вернее, имитировать в себе некий суррогат инстинкта, должен обретать стандарты поведения и жизни посредством обретения стандартов для своего сознания.Его сознание должно создать себе образ господина, стоящего над страхами и неизвестностью. Соответственно, господина над самим человеком.

Задача, которую решает господин, состоит в замене отсутствующего у людей инстинкта своей безусловной волей. Чем безусловнее, категоричнее эта воля, — тем больше она схожа с инстинктом по принципу своего воздействия. Но у такой безусловности все же есть основание, — она держится исключительно на своем признании у людей. Господин существует до тех пор, пока в нем видят необходимость, т.е. пока у людей есть необходимость иметь аналог инстинктов, которых они лишены. И господин, чем бы он ни был представлен, — авторитарной фигурой вождя, религиозной, бюрократической или национал-патриотической доктриной, — неизменно выражается в том, что имитирует статус своей абсолютной необходимости. Господин намерен внушить людям, что в нем воплощается их, людей, неизбежная судьба. И впустив в себя это внушение, люди должны или испытать пафос тождества с той или иной доминантной доктриной, — или страх своего ей несоответствия. Чаще — и то, и другое. Идет ли речь о «воле божьей», о «безопасности государства» или о «благе общества», — везде частный, локальный и свободный мотив должен подчиниться мотиву всеобщему и необходимому. Индивиддолжен подчиниться судьбе.Этим он имитационно воссоздает ту подчиненность инстинкту, которая естественно дана всякой животной особи. И этим он избавляется от своей человеческой тревоги.

Для принципа господства всякий частный человек с его обособленной волей, — это всегда элемент подчиненный, агент служебного пользования, — но все господствующие доктрины уверяют, что именно в этом и состоит человеческое предназначение. Служение есть перманентный человеческий долг,который никто не сможет выплатить окончательно. И высшее удовлетворение, доступное здесь индивиду — быть должником, который всегда вовремя платит по кредитам. Сама идея кредита (независимо от его содержания), — обретает безусловную, сакральную значимость. Человек — это вечный должник Бога, государства, общества. Он — собственность того глобального духовного или социального формата, в который инвестирован принцип господства.



***

Что привлекает людей в данном отождествлении, — так это возможность полноценной, стопроцентной идентификации. Человек, в отличие от всех других биологических видов, — изначально не определен. Все существа, кроме него, — имеют готовый к употреблению инстинкт и врожденную видовую причастность. У животного не возникает проблем, наподобие: кто я , зачем я здесь, что меня ожидает. Животное имманентно тому существованию, в котором оно появляется на свет. Но человек, — у него нет готовых ответов. Он изначально трансцендентен существованию. Он изгой природы и лишен каких-либо оснований. Рожден в пустоте.В основе его самоощущения — тревога этой пустотности, потерянности. И тревога настолько болезненная, что у человеческой психики и сознания одним из первейших, если не главным вопросом является,-что с этой врожденной болезнью сделать.

Самое простое, непосредственноеисцеление от потерянности, — смотри, как живут другие люди вокруг тебя и живи так же, — это и значит быть человеком. Но здесь возникает проблема: эти «другие люди» и сами состоят из тревожных, не определившихся особей, которые подвержены сомнениям, страхам, а мотивы их чувств и поступков чаще всего непонятны им самим. Следовательно, ориентир на других, на окружающих не дает ничего, — если только у них нет устойчивых матриц и навыков существования. И следовательно, избавление от тревог возможно лишь там, где такие матрицы есть и где «другие люди» являют собой нечто успокоительное и стабильное. Это мир, где все и каждый знают, куда им двигаться и что им ждать. И прекрасно понимают друг друга в мотивах. Для созидания такого мира как раз и служит принцип корпоративности, когда посредством ритуалов и сакральных историй люди удерживаются в том или ином неизменном формате. Такие форматы составляются из довольно сложного сочетания представлений, стимулирующих ожиданий, из некоторых отвлеченных идей, эмоций и условных поведенческих рефлексов. Но главное в том, что бы формат был легко узнаваемым, не вызывал к себе сомнений и давал однозначное разрешение проблемы: что значит быть человеком. Доступность к формату должна быть стимулирующей, а значит, в нем должны присутствовать различные иерархические уровни. К примеру, если ведущим форматом существования выступает семья, то продвинутым уровнемреализации будет такой, где семья выезжает на выходные в свой загородный коттедж, а дети семьи обучаются в престижных колледжах. Такие форматы и следует именовать корпорациями, — в силу их массово-значимого характера: корпорация семьи, корпорация патриотизма, корпорация любви к Богу. Посредством корпораций имитируется та видовая стабильность идентичности, что изначально присуща миру животному, — и которой по природе своей лишен человек. Здесь этот досадный человеческий недостаток устраняется. Корпорация — востребованная регрессия к животному измерению.




util