Автор поста
Badge blog-user
Блог
Blog author
Вячеслав Иванов

Милена напомнила...

9 Ноября 2015, 16:49

Милена напомнила...

Статистика Постов 12
Перейти в профиль


ВОЙНА
В среду костенурки нападали с севера. Свежепереизбранный Обер-брейнвошер ВсеяИГ Иошкенрулла Балмуздак выдавил недавно учрежденную Думой полосатую Государственную пасту на зубную щетку и сказал в зеркало: «Наш гнев безмерен!» Нижняя губа вновь подвела его: ей никак не удавался тот пугающий изгиб, что всенародно был любим в верхней. «Ладно, порепетируем позже», — решил Обер-брейнвошер. Сейчас нужно было осваивать сам текст многословной речи для телевидения, придуманной Лектором. Которому если верить, то наступил уже как раз тот момент, когда затянувшееся на год молчание Обера могло быть неправильно истолковано народом. Пожалуй, Лектор прав... Иошкенрулла уважал историю и не собирался повторять ошибок предшественников: если народ полагает еще, что ему нужен Обер-брейнвошер, то не потому лишь, что народу необходим объект любви, а потому, больше, «чтобы было кому любить народ».
В тринадцати с половиной километрах от задумавшегося в туалетной комнате Государственного главы в длинной очереди за салакой Семеновна сказала Салтычихе:
— Хорошо ж, кума, будет, ежели сегодня не обманут. Как думаешь, вправду салаку подвезли или опять консервами отоварят?
— А и че ж, — ответствовала кума, — давеча Лектор говорил, что фронт расширяется, но в нашу пользу. Как еще добровольцев подкинут — будет, слышь, надежда на переход в наступление.
— Во-во! И я говорю, что тем только салака не достается, кто в очередь опаздывает. Евгеньевна, правда, запропастилась куды-то — помнишь, как за три дня благовременно в очередь встала, в марте ишо. А то, помнишь, которые в очереди слух пускали, что и не бывает салаки никакой, звон один,и никто ее не видел, мол. Придешь, дескать, к прилавку в любое время суток — опять консервы. Так тех ить повыловили, говорят, всех — в добровольцы.
— Ну, как не знать! Ёмуздак-то наш, Лектор казывал, так и считает, что ежели б сильнее в добровольцы записывались, то и война б давно закончилась. А то, говорит, неизвести... неизвяснимое в здравой логике явление кое-где наблюдается: хоть все гипергумы закрывай, хоть салаки не завози, а в добровольцы не записываются. И прячутся, говорит, кто где,миноискателем не разыщешь. Я б таких сама, если б увидела, душила.
— А я че, я ниче. Тут говорят, на самом деле не девяносто пять, а девяносто четыре процента за его голосовало. Я говорю, ищите дуру. Это ишо спасибо Адмисрации, что девяносто пять записали, а я думаю, все почти сто за его было. Тут один в очках говорил, что нельзя сто писать, а то демократия пропадет. А смысл всего, сказал, — в демократии.
— Какие проценты, кума! Наши старухи-то молодых-то днем с огнем не видят, которых без мозгов! Вот из их-то, молодых, эти поражечнеф... поражнеческие проценты и выползают. Ты радио слухай, ежели телеканал не оплатила. Там тебе Лектор все прояснит! Потому, раз молодых почти не осталось, то и не может быть меньше девяноста пяти! А кто врет про девяносто четыре — сама бы душила!
В Первой туалетной комнате ВсеяИГ Обер-брейнвошер отправил три государственные полоски в рот, придавил их щеткой, но вдруг, округлив глаза, сплюнул трехцветную массу в раковину и бросился к селектору.
— Слушаю, папа, — послышался из селектора несколько металлизированный транзисторами слюнявый голос Лектора.
— Ты что ж это, мать, в утреннем выпуске сметелил?! — без приветствия зашипел Обер. — С какого такого севера?! Ведь Земля — круглая и вся наша!
— Однозначно! Но на Севере — льды!
— И что? Что ты так загадочно молчишь? Раз одни льды, там никто и не живет! Так ктож тогда оттуда наступает, мать твою, мать?!
— Именно, папа. Я не устану поражаться, — заслюнявил селектор, — как это тебе всегда, с пол-оборота удается выловить главное. Именно: во льдах никого нет. Значит, костенурки — там.
— Ну, мать, — задохнулся Балмуздак, — ну, ты даешь... — Он немного помолчал над селектором, восстанавливая дыхание. — Ну, мать-голова, и недаром же ты третий срок со мной мотаешь! А я, не поверишь, подумал: ну чем было хуже, когда во вторник костенурки со всех сторон напирали?.. Ладно, в сауне договорим. Будь.
Очередь на четырнадцатом километре тягостно застыла. Пополз слушок, что салака закончилась. Кое-кто подумывал уже отправиться домой, но Семеновна была против.
— А пенсию кто давать стал? — напомнила она. — Как обещал, так и дал! И если кто голодом пугать станет, сказал, не верьте, покуда я — Обер-вошь. Стоим, кума, и стоять будем! Леший с ней, с салакой, языка возьмем, или печенки какой. Война ить — понимать надо! Да при ком другом в войну и жрать бы не давали — я все капли истребила, пока результатов выборов ждала.
— И не говори! Это дураки, у кого телевизора нет, про салаку выдумывают, мол, не бывает ее! А что я тогда в «Поле чудес» видела? Прямо так взяли, банку перед всеми открыли, и показали! Большая банка — главный приз! И салака самая что ни на есть в рассоле блестит! Еще горошек черный на ей!
— А ты посмотри, посмотри — добровольцев ишо не кличут? Че очередь-то встала? Тут «Тринадцатый этаж» на днях показывали, помнишь? Мы ишо у тебя с Урмартаном сидели... Так там что за молодежь была! Все на войну так и рвутся! А того вострозадого помнишь? Я, говорит, прямо тут себя взорву и того, кто слово против войны скажет! Нам бы с тобой, кума, хучь годков двадцать скинуть, мы б показали, какие такие добровольцы бывают!
— А то — кличь не кличь, стоят как бараны — корми их. А на фронте, че, не кормят? Будут у Государства на шее сидеть, корми их, а воевать — пущай другие. Вон, смотри, там, в конце улицы, молодой, кажись, стоит, вишь — голубок! Так бы шею и свернула! Да толкните его там кто-нибудь в призыв, заснули совсем, что ли!
В рамках загодя провозглашенной программы по сведению управленческих вертикалей призывные пункты решено было совместить с магазинами. В Думе по этому поводу получилось большое воодушевление, ведь теперь добровольцам уже не было нужды отвлекаться на отдельные очереди к продуктовым прилавкам, чтобы скоротать время до призыва. Одновременно перекрывались и все лазейки выжить всяким несознательным — все бесплатное растительное и животное на просторах ВсеяИГ давно было выедено, поэтому и безо всякого желания призываться подлецам приходилось вставать в общую очередь к призывному прилавку.
Наконец, задымили трубы коптильни. Консервная вертикаль только недавно была сведена с торгово-призывной, и народ быстро оценил мудрость этого решения Администрации — очереди в гипергумы заметно ускорили свое движение.
— Решетки разогревают, — пояснила Салтычиха, переминаясь на затекших ногах, — скоро пойдем, значит.
Иошкенрулла Балмуздак вызвал свежую стенографистку. Кто-то мог сказать, что простой диктофон удобнее, но Обер-брейнвошер ВсеяИГ возразил бы, что стенографистка практичнее. Эта новенькая так мило отводила глазки, что Балмуздак улыбнулся. Дело понятное:скажи ей кто еще позавчера, что ее допустят к самому Оберу, — не поверила б. Обер любил молодежь и содействовать ей был рад искренне; прямо сказать, его многодетная Фатьма мало годилась для Государственной службы.
— Раздевайся и ложись, — сказал он усевшейся за рабочий стол девушке. — Это стенографировать не надо, — добавил он, приметив, что стенографистка не вполне поняла его.
Очередь снова двинулась. Сегодня добровольцем назначили каждого сорокового.
— Это ишо что, — сказала Семеновна, оказавшаяся тридцать восьмой, с завистью поглядывая на растерявшегося от счастья старичка позади нее. — Вот в Сибири, говорят, каждого тридцатого берут. Оттого что там, кум, так думаю, бойцы крепче.
— А, может, жрут там больше, — возразил старичок. — Вот и труднее Оберу прокормить эту Сибирь.
— Скажешь, дед, — послышалось женское из-за спины старичка, — не напрягал бы мозгов — умнее б казался. Че ты за Иошкенруллу решаешь, почему в Сибири должно быть иначе, чем в столицах? Он тебе что, сказал об этом думать? Стой себе и радуйся, что уже сегодня войну увидишь. Комментатор хренов.
— Ладно, дочка, уймись. Я ж разве против. Надо так надо — я завсегда. Я только что удивляюсь: хоть бы кто с войны вернулся! Ну, порассказал, что ли, как там. А то ж мне впервой.
— Сам уймись. Молчат, значит, надо. Сам все скоро и увидишь. Кабинет по телевизору видел? В шесть утра, перед гимном,окно-то уже горит. И потом, после гимна в двенадцать, — всё горит еще. Для чего, думаешь, это окно всё показывают? Да чтоб такие как ты меньше думали. Чтоб знали, значит, что есть кому думать. Что Он там, по-твоему, по двадцать часов в сутки — ваньку валяет?
— Ну, хороша! — сказал Обер-брейнвошер одобрительно своей стенографистке. — Зовут-то как? Может, и сработаемся... Бери карандаш. И, это, что-то ты взъерошенная какая-то. Приберись-ка, пока я с Лектором поговорю.
Иошкенрулла подошел к селектору, почесал за ухом, формулируя вопрос, и нажал кнопку.
— Слушаю, папа, — отслюнявил динамик.
— Ты давай скажи-ка, не пора ли уже вернуть кого-нибудь с фронта? Чтоб с боевыми ранами, с наградами? Давненько, кажись, никого не было. Может, в народе и вопрос уже нехороший зреет? А как в Балканскую было, помнишь? Хорошо действовало.
— Тогда, папа, народу больше было. Было кому организовывать. И потом, сам знаешь, что самые жадные те, кто соглашается стрелять с той стороны. А где деньги? Что нам, нефть марсианам продавать? Вся Земля уже наша. Нет, тут ты меня прости, хоть голову секи, но кроме как с костенурками воевать уже больше не с кем.
— Ох, заклинаю, не разочаруй меня! Вот все кажется мне, что с Балканами ты ловчее придумал. Все были довольны, и всем дело находилось. Митинговали, к урнам рвались... Асейчас что? И в очередях-то, вижу, как-то понуро стоят. Не понимаю, право, как они еще на избирательные участки приходят.
— Приходят, приходят, — успокоил Лектор. — А Балканы — что Балканы? Пусть я упаду в твоих глазах, но скажу смело как старый друг: не я их — они сами себя уничтожили. Тут и придумывать мало что пришлось, выхода просто другого не было, кроме как войну именно туда направить. Ведь только там знали, что такое костенурки.
— Ах ты старый ты мошенник! Ни обойти тебя, ни объехать — все равно карман обчистишь! Это я понял еще, когда Бразилию брали. Но, думаю, должен же с годами глупеть мой кардинал? А ты все не глупеешь.
— Спасибо, папа.
— Ладно, пошел я над твоей «рыбой» трудиться. Но не надейся, что от себя в речь ничего не вставлю. Не на того напал.
— Знаю. И не надеюсь. Покажи только, как приготовишь.
— Лады. Будь.
Очередь задвигалась бойчее. Прилавки быстро заполнялись свежеприготовленными консервами, и так же быстро опустошались очередной партией допущенных.Люди выбирали сообразно вкусу кто печень, кто вырезку, кто язык, а кто и мозги для холодца. Не особо расходились только суповые наборы из не востребованных коптильней субпродуктов — их внушительные груды заполняли собою уж четверть торговой площади. Уже забрали последнего впереди Салтычихи добровольца, и Семеновна засуетилась:
— Вот быпочек хватило! И бульон запашистый получается, надолго хватает, и жевать хорошо. Как думаешь, повезет сегодня?
— А куда ж она денется? — отозвалась Салтычиха. — Идет и идти будет. Скоро, слышь, и до нас дойдет. Я так лучше сала топленого возьму и окорока кусок. В жире, понимаешь, самая долгая сила. Я почему, думаешь, так редко в очереди бываю? Из-за денег, что ли? Да у меня еще на гроб кажный месяц остается, все в беркассу ношу, там аж удивляются. Энтыть потому, кума, я такая богатая, что жиром пробавляюсь, а в ём — калория!
— Продолжаем, — раздалось в отделанной малахитом и золотом комнате. — «И тогда, в самые трудные годы становления ВсеяИГ, когда темные силы еще были в состоянии противопоставить натиску мировой справедливости свои фиговые листки законов, вспомним, друзья...» Чего заерзала? — подозрительно посмотрел на стенографистку Балмуздак. И добавил сухо: — Говори.
— Я бы выразилась осторожнее, — сказала та очень тихо.
— Ишь ты! И не дура ко всему... Пожалуй, я и сам уже почувствовал, что несколько увлекся. Да и кто сейчас вспоминает историю? Ладно, скажем иначе. «Когда темные силы еще пытались противопоставить натиску мировой справедливости свои темные... отмена... свои злобные редуты...» Черт, отмена! Шиш я обращусь к Лектору — пусть о себе слишком не воображает! Поехали. «Когда мирные редуты мировой справедливости едва сдерживали натиск темных сил, именно тогда нашлись люди, пламень в сердцах которых сумел разжечь в страдающем но все еще великом народе огнь добродетельной мести всему темному, злобному, встающему с упрямым упорством на пути рвущейся к победе... отмена... на пути простых людей к мирному счастью, людей созидательного труда, ищущих спасения в идеалах добра и в сердцах... отмена... и в самой праведной силе призванных ко служению народу защитников его правого дела!»
— Хорошо, — сказала девушка, оценив многозначительность молчания и тяжесть всю ее покрывающего взгляда.
— Поехали. «Неудержимыми мамаями мы... отмена... Как карающие...» Как ка... как ка... Как-то не по-русски, тебе не кажется? «Аки карающие шквалы Жукова, штыки Кутузова в скобках Суворова обрушилась на мировую мерзость мобилизованная добром благодетельная...»
— Кхе-кхе.
— Отмена. «...Мобилизованная этим высоким служением неостановимая уже благодетельная сила, с тем чтобы стереть с лица страдающей планеты еще тлеющие в ее прекрасном лоне...»
— Кхе.
— Отмена. «...Эти тлеющие прыщи... отмена... эти клейма сатаны, эти очаги неправедных законов... отмена... очаги неправедности. Вспомним Бразилию, вспомним Балканы, вспомним кавказские, азиатские и африканские походы наших дедов, и американские — отцов, и воспылаем законною... отмена... справедливою гордостью за наше оружие. Как побеждали мы во всех уже ставших нашей великой историей войнах, так победим мы и в этой войне костенурок, в этой навязанной нам, мирным людям, мечтающим лишь о труде и процветании родной планеты, затянувшейся тяжелой войне, требующей напряжения всех сил, мобилизации всей веры в неминуемую... отмена... в скорую победу — от каждого из нас, от любого землянина, достойно носящего гордое имя всеяиговца!»
Как раз, когда пригласили призваться трусливого старичка, который сквозь распахнутые двери гипергума проследовал за толстошеим майором ко входу в призывной пункт, удачно сведенному гением Лектора со входом в коптильню, очереди объявили, что реализовываться сегодня будут уже только суповые наборы. Эта весть сразу разгладила беспокойные лица двух старух, которые весело, уже ни в чем не сомневаясь и ничем суетным не соблазняясь, подошли к прилавку и взяли себе по мерзлому брикетику, проследовав затем к кассе.
Выйдя на улицу, они пообсуждали не очень долго результаты последних выборов и нерешительность Думы, ничего путного, по их мнению, не могущей предложить народу без отеческой опеки великого Обер-брейнвошера, и тихо разошлись.
Сам же великий Балмуздак тем временем, уже несколько утомленный, спешил закруглить свое обращение к народу, и, все чаще поглядывая на часы, надиктовывал стенографистке последние строки.
— Отмена...«Перед натиском кровожадных свиноголовых костенурок...»
— Сивоголовых.
— Что?
— Сивоголовых костенурок. Так зовется этот биологический вид. У меня живет одна.
— То есть как это — живет?
— Э-э... в плену.
— Прикармливаешь врага? Ну-ну. Ладно, только не говори никому. В конце концов иметь великодушное сердце — не так уж плохо для девушки. И для моей стенографистки. Продолжим. «Перед натиском кровожадных костенурок мы устоим, сомнений нет! Пусть они напирают с севера, пусть они в бессильной ярости ползут на нас со всех сторон — победа будет за нами! Но покуда не пришло это скорое счастливое время, мы всегда будем помнить, что война — наш единственный способ жить...» «Наш» — не слишком конкретно?
— На мой вкус — хорошо. Обобщает...
— Продолжим. «...Война — наш единственный способ жить. И у нас есть все для победы. У нас есть сила, есть вера, есть великое единство народа и его единение с руководителями, призванными этим народом-тружеником ко служению ему. А оружия и пищи — я в этом уверен — у нас достанет и на самые тяжелые времена. И разве можно победить народ, который сам себя кормит?»

19.03.2001

P.S. Краткий этимологический словарь.
Балмуздак — мороженое (казах.)
Костенурка — черепаха (болгар.)
util