Badge blog-user
Блог
Blog author
Andrey Gronsky

Неслучившееся покаяние: историческая травма, вина и социальная ответственность

9 Сентября 2015, 16:43

Неслучившееся покаяние: историческая травма, вина и социальная ответственность

Статистика Постов 12
Перейти в профиль

Возле костра сидели два человека. Они были мокрыми, полуголыми и походили на римлян — единственной их одеждой были короткие простыни, обернутые вокруг тел. Оба были вооружены — один наганом, а второй двустволкой. И оба были покрыты отвратительными и обильными воронками огнестрельных ран. Увидев барона, они повалились на землю и буквально затряслись от нестерпимого, физически ощутимого ужаса.

— Кто такие? — низким голосом спросил барон.

— Сережи Монголоида бойцы, — сказал один из них, не разгибаясь.

— Как сюда попали? — спросил барон.

— Нас по ошибке завалили, командир.

— Я вам не командир, — сказал барон. — А по ошибке никого не валят.

Виктор Пелевин. Чапаев и Пустота

Непреодоленное прошлое: историческая ретроспектива

На сегодняшний день ни для кого не секрет, что через двадцать с лишним лет после падения советского режима над Россией снова сгущаются тучи тоталитаризма. Хотя ностальгические упоминания о демократии в условиях современных российских реалий звучат несколько старомодно, если не сказать непатриотично, тем не менее интересно проанализировать, почему в постсоциалистических восточноевропейских странах удалось построить демократические общества, а в России — нет. Скорее всего, можно найти много причин, которые к этому привели. Но в данной статье мы остановимся только на некоторых аспектах функционирования самосознания граждан, которые способствуют воспроизведению авторитарной и тоталитарной структуры общества. Недопущение воспроизведения деструктивного опыта связано со способностью к рефлексии и умением делать выводы, основанные на реальных фактах, учиться на уроках истории. Но, как показал опыт, эти функции оказываются нарушенными у граждан государств, переживших тоталитарные режимы.

В 1987 году на экраны Советского Союза вышел фильм Тенгиза Абуладзе «Покаяние», вызвавший сильный резонанс среди мыслящей части общества. Главный отрицательный герой фильма — диктатор города-государства, представленный в виде собирательного образа, имеющий черты, принадлежавшие Гитлеру, Сталину и Муссолини. Другая главная героиня — женщина, потерявшая своих родителей в результате репрессий диктатора, — после его смерти выкапывает его труп из могилы, чтобы ее сограждане вспомнили о его преступлениях. Фильм вызывал жаркие дискуссии о необходимости всеобщего народного покаяния. В то время автор статьи учился в медицинском институте и помнит, как преподаватель научного атеизма, человек, несмотря на свою профессию, весьма демократических для того времени взглядов, на занятиях говорил в связи с обсуждением этого фильма, что лично ему каяться не в чем. Ведь преступления совершал Сталин и его окружение много лет назад. Впрочем, как известно из литературы, после Второй мировой войны немцы реагировали примерно так же, когда им говорили о преступлениях фашистского режима.

Безусловно, признание своей ответственности и вины за действия, совершенные индивидуально или совместно с группой, к которой индивид принадлежит, — занятие не из самых приятных. И, как констатируют на сегодняшний день социологи и историки, к сожалению, для постсоветского российского общества оно оказалось не по зубам. В то же время существуют термины «преодоление прошлого» и «проработка прошлого» (Теодор Адорно [1]). Первоначально они возникли в связи с процессом денацификации в Западной Германии. В настоящее время под преодолением прошлого подразумевается использованная новыми демократическими государствами (Германия, Испания, страны Латинской Америки, постсоциалистические страны Восточной Европы и другие) политическая практика, направленная на переоценку своего исторического прошлого, связанного с диктаторскими методами правления, и формирование отношения к нему. В каждой стране эта процедура имела свои особенности.

Так, например, в Германии процесс преодоления прошлого был начат по инициативе союзников — Англии и США, — когда выяснилось, что, несмотря на проигрыш в войне, рядовые немцы не перестали верить в величие фюрера и в то, что нацистская идея в целом была правильной. Он включал четыре составляющих: денацификацию, демилитаризацию, декартелизацию и демократизацию. Денацификация началась с юридического наказания виновных в преступлениях против человечности и военных преступлениях. В 1945 году было арестовано 270 тыс. лиц с на­цистским прошлым. Был проведен Нюрнбергский процесс и еще серия судебных процессов. Нюрнбергский военный трибунал признал преступными организации СС,СД, гестапо и руководящий состав нацистской партии. Высшие чиновники Третьего рейха были приговорены к смертной казни или получили длительные сроки заключения. По оценкам историков, этот судебный процесс, который еще называют «Судом истории», способствовал окончательному разгрому нацизма.

Все организации НСДАП были распущены, ее функционерам запрещалось занимать государственные посты. В стране была проведена люстрация. Были реабилитированы жертвы нацизма и произведена реституция собственности — Германия стала выплачивать компенсации пострадавшим от нацизма. Кроме того, очень важным элементом процесса денацификации стала политика перевоспитания. Она включала наглядную демонстрацию преступлений нацистов обычным немцам, которые заявляли, что они якобы ничего не знали о зверствах. Их специально отвозили в концлагеря. На месте концлагерей стали создаваться мемориальные комплексы. За этим комплексом мероприятий последовало историческое исследование Третьего рейха с целью осмыслить случившееся и сделать выводы из уроков истории, которое продолжается до сих пор. Денацификация в Германии является образцом самого всестороннего процесса освобождения от прошлого. Но даже несмотря на это до конца ХХ века в германском обществе каждые десять лет происходили рецидивы нацистских настроений [2, 3].

В отличие от Германии, не во всех странах преодоление прошлого включало обязательное уголовное наказание причастных к преступлениям диктаторского режима. Так, в Южной Африке после падения режима апартеида отказались от уголовного преследования виновных, но была создана Комиссия по установлению истины и примирению. Инициатором ее создания и председателем стал первый темнокожий епископ в ЮАР, лауреат Нобелевской премии мира 1984 голда Десмонд Туту. Комиссия давала пострадавшим возможность выступить в официальном месте и публично осудить совершенные преступления, а к тем людям, которые добровольно соглашались рассказать о своих преступлениях, применялась амнистия. Слушания были открытыми и освещались в СМИ. Комиссия по установлению истины преследовала цель создать максимально полную картину несправедливостей, совершенных в прошлом, чтобы произошло публичное официальное признание того, что эти неслыханные несправедливости привели к страданиям людей. Комиссия по установлению истины и примирению действовала в Южно-Африканской Республике до 2003 года. Основываясь на этом примере, аналогичные комиссии были учреждены еще в 28 странах мира [4]. Они представляют собой официальные временные несудебные следственные органы, занимающиеся расследованием нарушений прав человека и установлением истины. Обычно как результат работы такой комиссии составляется итоговый отчет, содержащий установленные факты и рекомендации.

В Аргентине и Чили в 80-х годах, в самом начале демократического пути, были созданы следственные комиссии, призванные изучить и оценить масштабы политического насилия и нарушений прав человека, получить сведения об исчезнувших во время правления военной хунты людях. Однако уголовное преследование людей, виновных в похищениях, пытках и убийствах, началось через достаточно длительное время после падения военных диктатур, так как этот процесс блокировался со стороны военного сословия, которое, хотя и отказалось от государственной власти, сохраняло сильные позиции в обществе. В результате уголовные дела не были доведены до конца и виновники так и не понесли реального уголовного наказания.

Что касается стран постсоциалистической Восточной Европы, как указывает профессор Андрей Зубов [2, 5], процесс преодоления тоталитарного коммунистического прошлого включал 5-6 основных мероприятий.

Первое: обязательное признание коммунистического режима преступным и незаконным, признание того, что он завладел страной нелегитимно, путем насилия.

Второе логически вытекает из первого: это принятие актов правопреемства с докоммунистическим режимом. Это означает, что государственные акты, принятые до захвата коммунистами власти, законны, а коммунистические акты — незаконны, если они противоречат актам, принятым до захвата власти. Тот режим, который существовал до коммунистической диктатуры, признается юридически правомерным и продолжающимся в настоящем, так же, как украденная вещь продолжает считаться собственностью законного владельца, а не грабителя.

Третье: реституция прав собственности. Во всех странах Центральной Европы был принят закон о реституции собственности, и собственность на деле возвращали.

Четвертое: смена исторической парадигмы. Она произошла в центральноевропейских постсоветских странах, но не в России. Как говорит профессор Зубов, «Ленин лежит в Мавзолее не случайно, не то, что его забыли, на сохранение его тела выделяются деньги, и немалые. Все это делается потому, что если мы живем в послесоветском государстве, то у нас все советские символы актуальны, а другие допускаются, только как занимательные декорации». [2]

Пятое: люстрация. Люстрация применяется к лицам, которые, не совершая преступлений лично, работали в организациях, поддерживавших и осуществлявших тоталитарный порядок, и от такой поддержки получали большие дивиденды. В Чехии таким людям запрещено занимать выборные должности и должности в государственной администрации. В Польше используется заявительная люстрация: если человек претендует на выборные должности, то должен сам заявить, что сотрудничал с органами госбезопасности. Если он это скрывает, то на 20 лет лишается политических прав.

В связи с этим следует отметить, что при смене политического режима его функционеры всегда стараются перекочевать в органы новой государственной власти. Не удивительно, что если не проводится люстрация, то чиновники прежнего режима интегрируются в новую систему власти со всеми вытекающими из этого последствиями. К.-Д. Хенке приводит данные, что в Восточной Германии, где денацификация последовательно не проводилась, бывшие члены НСДАП входили в разные государственные организации на самых разных уровнях. В 50-60-е годы ЦК Социалистической единой партии Германии был местом сбора бывших членов национал-социалистической партии. Почти 40% из его 591 членов в 1954 году прежде принадлежало к НСДАП, большинство из них — 47,6% — осело в отделе ЦК, занимающемся вопросами безопасности. [6] Как мы знаем, в России партийные и комсомольские функционеры после распада СССР и запрета КПСС продолжали работать в органах государственной власти, а также стали первыми российскими бизнесменами.

Шестое: восстановление гражданских прав и гражданства людей, предки которых были лишены этого гражданства в связи с эмиграцией. Такие акты были приняты во всех странах Центральной Европы, но не были приняты в России.

В целом, независимо от национальных особенностей процесса преодоления прошлого, важно, чтобы он происходил на уровне государственных институтов, хотя изначально может инициироваться различными представителями общества. Например, в Аргентине роль инициатора выполнило движение «Матерей и бабушек площади Мая», женщин, проводивших молчаливые шествия, чтобы привлечь внимание общества к факту исчезновения их сыновей и внуков, в Чили — Объединение семей исчезнувших арестованных.

Процесс преодоления прошлого может быть растянут во времени, на него влияют внешне- и внутриполитические события. Так, в Польше новая волна декоммунизации началась, когда встал вопрос о вступлении страны в НАТО. В Чили и Аргентине вопрос о наказании за преступления, совершенные в период диктаторских режимов, был инициирован инцидентами, касающимися международных отношений этих стран.

В России попытка декоммунизации и проработки тоталитарного прошлого не увенчалась успехом. Во второй половине 80-х годов в обществе велись интенсивные дискуссии вокруг советского прошлого, но они постепенно сошли на нет в следующем десятилетии. Процесс переоценки советского прошлого застопорился, и это не удивительно, ведь на ключевых государственных постах, включая и президента, остались бывшие высокопоставленные функционеры КПСС, и им это было совсем не на руку. Кроме того, на фоне катастрофического экономического спада люди были озабочены физическим выживанием, и в то время им было не до углубления в историю.

Некоторые историки полагают, что теоретически импульсом к пересмотру советской истории и роли коммунистической партии в ней могло бы стать так называемое «Дело КПСС», слушавшееся в Конституционном Суде. 3 августа 1991 года Борис Ельцин подписал указ «О приостановлении деятельности Коммунистической партии РСФСР», а 25 августа — «Об имуществе КПСС и Коммунистической партии РСФСР», наложивший запрет на операции с партийным имуществом. 6 ноября 1991 года деятельность КПСС и КП РСФСР на территории России была запрещена, их организационные структуры предписывалось распустить, а партийное имущество подлежало национализации. Однако 37 народных депутатов России обратились в Конституционный Суд с требованием проверить конституционность указов президента Ельцина. В 1992 году состоялось несколько заседаний Конституционного Суда РФ, на которых была подтверждена правомерность указа в целом, но отменены некоторые его положения, в частности, были признаны неправомерными требования роспуска первичных партийных организаций, образованных по территориальному принципу, и национализации той части имущества, которая являлась собственностью КПСС, либо находилась в её ведении. В результате коммунистическая партия продолжила свою деятельность в России под названием КПРФ. После политического кризиса в октябре 1993 года Государственной Думой и президентом Ельциным был взят курс на общественное примирение. В 1994 году был подписан Договор об общественном примирении и согласии, а в ноябре 1996 года президентом был издан указ № 1537 «О Дне согласия и примирения». Фактически указ поставил точку в дискуссиях о значении советского коммунистического прошлого.

В итоге, как указывает Андрей Зубов, никакой юридической оценки того, что произошло в 1917 году, государством вынесено не было. В 2014 году в дискуссии, посвященной «Делу КПСС», говоря о его итогах, Владимир Буковский сказал:

"<...> никакого суда над КПСС не было. А если бы был, то люстрации были бы неизбежны, и мы бы избавились от очень большой неприятности позднее в нашей истории. Тогдашняя власть не решилась провести настоящий суд типа Нюрнбергского над КПСС, а именно этого мы и требовали тогда от российского руководства, но на это они не пошли. Вот если бы мы тогда добились своего и провели Нюрнбергского типа трибунал над коммунистической системой, подчеркиваю — системой, мы никогда не требовали наказания каких-то отдельных лиц или преследования, мы говорили, что должна быть осуждена система, вот из этого неизбежно следовали бы люстрации, и тогда бы никаких Путиных к власти бы не пришло. Но на это не решилась власть, как мы с вами понимаем и как об этом уже говорилось, в связи с тем, что они сами были плоть от плоти и кровь от крови КПСС, это для них была мать родная.

<...> вот потому, что не ввели люстрацию, появились Путины и вся эта гэбэшная шваль, которая захватила власть к 2000 году. Если бы была люстрация, они бы близко у власти не были. Не только как члены КПСС, в особенности как бывшие офицеры КГБ«.[7]

В разных странах преодоление, проработка прошлого проводилась с разной степенью последовательности, и это отразилось на будущем этих стран. Как говорит Бруно Гроппо, «Демократическое общество не может отказаться от воздаяния. Иными словами, травматическое прошлое нельзя преодолеть до тех пор, пока общество не попытается в полном объеме проанализировать свое прошлое, установить истину о совершенных преступлениях, осудить ответственных и, насколько это возможно, возместить жертвам понесенный ими ущерб. Безнаказанность тех, кто несет ответственность за совершенные во время диктатуры преступления, подрывает самые основы демократического общества». В качестве примера он приводит Аргентину: «Там присутствует крайняя жестокость полиции. Эта жестокость, это всеобщая коррупция — в очень большой степени они являются следствием безнаказанности. Те, кто в эпоху диктатуры выступал в качестве палачей и пытателей, остаются на своих местах. Комиссары полиции и прочие — это все те же люди. Они пытали и убивали, а потом их оставили в покое. Почему что-то должно измениться?» [8] К этому стоит добавить, что и на сегодняшний день режимы в латиноамериканских странах обычно не квалифицируются как подлинно демократические, а скорее как авторитарные с демократическими тенденциями.

Чтобы подчеркнуть важность проработки исторического прошлого, вновь процитируем Б. Гроппо: «Целые общества, как и отдельные люди, иногда переживают тяжелый, травматический опыт, который оставляет достаточно глубокие следы и который непросто преодолеть. Войны, диктатуры, оккупации, массовые убийства. Исходное значение слова „травма“ — это рана, повреждение. Под травматическим историческим опытом, травматическим прошлым я понимаю такое прошлое, которое привело к возникновению в социальном теле тяжелой раны. Если продолжить эту метафору, то это рана, которая требует длительного времени для заживления и от которой навсегда останется шрам. Эта рана, если ее не подвергнуть адекватному лечению, может вновь открыться и начать причинять страдания». [8]

Можно проинтерпретировать важность проработки травматического опыта с точки зрения психологии. Для того, чтобы приобретенный опыт мог использоваться личностью, он должен быть ассимилирован. В противном случае он будет либо бесполезным, либо даже вредным, если человек начинает опираться на него, не учитывая актуального контекста ситуации. Непереработанная психологическая травма оставляет фиксированные паттерны реагирования, которые актуализируются, как только текущая ситуация по каким-то параметрам начинает напоминать ситуацию травматизации. Также можно провести параллель между преодолением прошлого и психотерапией посттравматического стрессового расстройства (ПТСР). Индивиду, страдающему ПТСР, важно соприкоснуться с травматическим опытом, которого он сознательно и бессознательно избегает, отреагировать эмоции, провести анализ и, таким образом, переработать его. Аналогичный эффект имеют и различные формы преодоления прошлого.

Подводя итог, приходится констатировать, что, за исключением стран Прибалтики, на территории бывшего Советского Союза тоталитарное прошлое не было преодолено, и это дало свои зримые результаты. Государственные институты не дали моральной и юридической оценки коммунистическому режиму и преступлениям советского периода, ни один человек из их исполнителей не понес наказания, а жертвы не получили репараций. Также не поучили никакой благодарности и были преданы забвению диссиденты, то есть те, кто в советские годы боролся за то, чтобы на территории Советского Союза восторжествовали принципы правового государства.

Историческая травма, вина и ответственность

Процесс покаяния можно сравнить с санацией нагноившейся раны, которая на поверхности начала затягиваться, и которую больному крайне не хочется бередить. В нашем случае в роли раны выступает коллективная психическая травма, которое перенесло общество, жившее на территории СССР.

По определению Cooper (1986), психическая травма — это событие, которое резко разрушает способность Я обеспечить чувство минимальной безопасности и полноты интеграции и ведет к непереносимому страху или беспомощности или ее угрозе и вызывает длительное изменение психической организации. [Цит. по 9] Как указывает немецкий психоаналитик Вернер Болебер, «коллективные катастрофы, такие как Холокост, Вторая мировая война, а также репрессии и этническое насилие, помогают осознать, что политические и социальные катастрофы, так называемые man-made disasters, то есть антропогенные катастрофы, настолько сильно сотрясают общество, что даже поколения спустя мы вынуждены иметь дело с их травматическими последствиями. Наряду с этим они создают целый ряд особых проблем идентификации и межпоколенческих конфликтов как у жертв, так и у палачей. <...> Травмированные люди — это не только жертвы деструктивной политической реальности, но и одновременно ее свидетели. Однако они часто попадают в ситуацию, когда мало кто готов выслушать их свидетельство, потому что слушатели не хотят отягощать себя чувствами страха и боли, ярости и стыда или же боятся обвинений». [9] Как утверждают психоаналитики, идентификация у ребенка происходит не только с личностными качествами отца и матери, но и с их жизненной историей. Дети обладают способностью к непосредственному вчувствованию в бессознательное родителей и таким образом участвуют в травматическом периоде жизни родителей. Поэтому травматизация затрагивает не только непосредственных участников событий, но и последующие поколения.

Хотя в 20 веке жители многих государств, где существовали диктаторские режимы, пережили специфическую антропогенную катастрофу большего или меньшего масштаба, коллективная травма, которую перенесли народы бывшего Советского союза была наиболее значительной. К ее отличительным чертам можно отнести следующее:

1. Беспрецедентные масштабы репрессивной политики. Были затронуты все слои населения. От репрессий страдали не только противники коммунистического режима, но и совершенно случайные люди.

2. Нигде более не встречавшаяся длительность (73 года) тоталитарной диктатуры.

3. Изощренная жестокость репрессивной политики. На протяжении советского периода применялись самые различные методы подавления: массовые расстрелы в период «красного террора»; экспроприация собственности, голодомор, показательные политические процессы, депортации народов в период большого сталинского террора; преследование инакомыслящих с помощью КГБ, органов исполнительной и судебной власти, карательная психиатрия в брежневский период. Во времена Сталина от репрессий не был застрахован абсолютно никто, независимо от его положения в обществе и родственных связей (в частности, об утонченности садизма репрессий сталинского периода против высокопоставленных партийных чиновников писал Э. Фромм [10]).

4. Унификация мышления средствами политического воспитания и пропаганды.

Таким образом, на протяжении истории СССР использовались самые разнообразные формы репрессивно-устрашающего, а также пропагандистского воздействия на сознание масс.

У человека, пережившего насилие, психологическая травма оставляет сложный комплекс чувств, нередко включающий чувства страха, вины и стыда. Кроме того, психическую травматизацию переживают не только жертвы, но и исполнители репрессий. Что касается исторической травмы советского народа, то он был не только объектом, но и субъектом репрессивной политики. Можно вновь вспомнить риторический вопрос Сергея Довлатова: «Мы без конца ругаем товарища Сталина, и, разумеется, за дело. И все же я хочу спросить — кто написал четыре миллиона доносов?» Именно поэтому историческую травму обсуждать крайне сложно: жертвы, как показали исследования, на всю жизнь сохранили чувство страха, а те, кто был причастен к осуществлению политических репрессий, или их родственники вынуждены защищаться от вины и стыда (конечно, при условии наличия у них совести).

Модусы вины

Таким образом, вина, стыд и страх — чувства, которые мешают подойти к обсуждению и анализу травматического опыта. Далее речь пойдет о вине.

Феномен вины исследуется разными науками и рассматривается в разных аспектах. Прежде всего, нельзя не заметить, что понятие вины очень часто упоминается в связке с понятием «ответственность». Иногда это приводит к их смешению. Например, выражения «быть ответственным» и «быть виновным» в определенном контексте могут восприниматься как синонимичные. На мой взгляд, дело в том, вина и ответственность могут рассматриваться с объективной, внешней и субъективной точек зрения. Так, преимущественно с объективной точки зрения вина и ответственность рассматриваются юриспруденцией. В теории права ответственность делится на позитивную и негативную. Используются также близкие по значению термины — проспективная и ретроспективная ответственность. Позитивная ответственность означает обязанность совершать положительные, полезные действия, в отношении которых субъект находится в положении подотчетности и подконтрольности. Негативная ответственность возникает в связи с совершением правонарушения, за которое нарушитель подвергается соответствующим правовым санкциям. В этом контексте негативная ответственность тождественна вине в правонарушении. В Новой философской энциклопедии дается следующее определение ответственности: «Ответственность — отношение зависимости человека от чего-то (от иного), воспринимаемого им ретроспективно или перспективно) в качестве определяющего основания для принятия решений и совершения действий, прямо или косвенно направленных на сохранение иного или содействие ему». [11]

Психологию, по большей части, интересует то, как личность переживает вину и ответственность на субъективном уровне. Обычно вина трактуется как эмоциональное состояние, вызываемое осознанием человеком того, что он нарушил моральные нормы. Оно переживается как тягостное чувство, сопровождающееся потребностью в раскаянии, наказании или самонаказании, а также характерными физическими ощущениями. Если проводить связь с юридическим толкованием вины, то психологическая вина — это один из вариантов субъективного переживания негативной ответственности (то есть в случае если человек воспринял свое действие как проступок достойный осуждения).

На уровне субъективного переживания мы можем также найти то, что соответствует позитивной ответственности и ретроспективной ответственности без чувства вины. Эти чувства кардинально отличаются от чувства вины, описанного выше. Чувство позитивной ответственности возникает, когда человек берет на себя какое-либо обязательство. В разговорном языке ответственность ассоциируется с «тяжестью», «грузом». Физически человек реально чувствует тяжесть (связанную с мышечным напряжением), которая лежит на его плечах. Одновременно ощущение этого груза может сочетаться с другими чувствами — радостью, страхом или усталостью. Субъективное переживание ретроспективной ответственности без чувства вины можно описать как спокойное принятие последствий своих действий, даже если сами по себе они неприятны (один мой знакомый, философ по специальности, так сказал об ответственности: «Когда я иду на митинг, я готов, что меня может задержать полиция. Я готов к ответу внешнего мира»). Физически она тоже может ощущаться как груз, который человек держит на своих плечах.

Реальные границы человеческой ответственности определить непросто. С точки зрения Жана-Поля Сартра, ответственность индивида распространяется на все человечество. «Ты всегда в ответе за то, чему не пытался помешать», — говорил он. С другой стороны, он указывал, что стоит брать на себя ответственность, если есть вероятность, что действия приведут к результату.

Ирвин Ялом рассматривает вину как теневую сторону ответственности; он описал три разновидности чувства вины, которые, несмотря на внешнее сходство, имеют качественно различные причины: реальную, невротическую и экзистенциальную. Реальная, подлинная вина обусловлена очевидным причинением вреда другому человеку. Невротическая вина происходит от воображаемых преступлений или мелких проступков, вызывающих непропорционально сильную реакцию. А экзистенциальная вина возникает вследствие преступлений против собственной самости. [12]

Также существуют концепции коллективной ответственности и коллективной вины. Что касается коллективной ответственности, то в некоторых случаях она закрепляется нормами права (например, коллективная материальная ответственность трудового коллектива).

Проблема коллективной ответственности целого народа стала активно обсуждаться после Второй мировой войны. Ведь достаточно очевидно, что нахождение у власти того или иного режима, в том числе и диктаторского, невозможно без явной или молчаливой поддержки значительной части граждан. Как сказал главный герой фильма «V — значит вендетта», «если вы хотите увидеть виновника, достаточно просто посмотреть в зеркало».

Понятие коллективной ответственности вызывает много споров и критики. В то же время чувство вины или стыда за группу, к которой индивид себя причисляет, является самоочевидной феноменологической реальностью и не требует дополнительного теоретического подтверждения. Например, дети могут чувствовать вину и стыд за своих родителей, а родители — за своих детей. Как подметил Мартин Хайдеггер, можно быть виновным, и не совершив лично ничего предосудительного: «<...> человек может иметь повинность перед другим, сам не будучи в том виной. Кто-то другой может у другого „для меня“ „сделать долги“». [13] Как говорил Карл-Густав Юнг после военного поражения Германии, «вопрос коллективной вины, который так затрудняет и будет затруднять политиков, для психолога — факт, не вызывающий сомнений». [14]

Глубокое исследование, касающееся ответственности целого национального сообщества, сделал Карл Ясперс почти 70 лет назад, сразу же после Второй мировой войны. В 1946 году он опубликовал результаты своих размышлений в книге «Вопрос о виновности». Идеи Ясперса — в то время уже известного психиатра и философа, автора ставшего классическим труда «Общая психопатология», — которые он первоначально изложил в курсе лекций, были встречены его соотечественниками совсем без энтузиазма. В течение лекций профессора Ясперса студен­ты начинали улюлюкать, смеяться и шаркать ногами по полу при упоминании демократии. А после опубликования книги в послевоенной Германии он стал объектом для нападок как со стороны сочувствующих нацистам, так и со стороны коммунистов.

В своей работе Ясперс выделил четыре вида вины. Первый вид — уголовная вина, которая лежит на совершивших уголовные преступления, и кото­рую вправе устанавливать только суд. Второй вид — политическая вина. Она означает ответственность всех граждан за последствия действий, совершенных их государ­ством, но не связана с уголовным и мораль­ным аспектом поведения отдельного гражданина. Политическая ответственность связана с нормами естественного и международного права. Если личная вина наступает за конкретное совершенное человеком преступление, то политическая ответственность распространяется на всех граждан страны, которые жили при правящем режиме: «Каждый человек отвечает вместе с другими за то, как им правят» [15, с. 18] «Неучастие в формировании уклада власти, в борьбе за власть в смысле служения праву есть главная политическая вина, являющаяся в то же самое время и виной моральной», — писал Ясперс. [15, с. 21]

Третий вид — это моральна вина. Это вина за действия, которые человек совершил как отдельное лицо. Четвертый тип вины — вина метафизическая. Метафизическая вина фундаментальна, это условие виновности в целом. Кроме того, по Ясперсу, она означает, что каждый ответственен за всякое зло, за всякую несправедливость и особенно за преступления, совершенные в его присутствии или с его ведома: «Если я не делаю, что могу, чтобы предотвратить их, я тоже виновен. Если я не рискнул своей жизнью, чтобы предотвратить убийство других, но при этом присутствовал, я чувствую себя виноватым таким образом, что никакие юридические, политические и моральные объяснения тут не подходят». [15, с. 19]

К. Ясперс считал, что коллективная вина относится только к сфере политической ответственности. А остальные типы виновности могут относиться только к конкретному человеку. Принятие моральной и метафизической вины — дело глубоко личностное, оно может быть инициировано только самим индивидом и не­возможно на коллективном уровне: «Когда нас объявляют виновными победители, это имеет, конечно, серьезнейшие последствия для нашего существования, носит политический характер, но не помогает нам в самом важном — совершить внутренний поворот». [15, с. 16] Если проводить параллель с типологией вины по И. Ялому, то, по всей видимости, политическая и моральная вина соответствуют реальной вине, а вина метафизическая — экзистенциальной.

Как уже отмечалось выше, идея национального всенародного покаяния вызвала сильное сопротивление в немецком обществе. И его противниками были отнюдь не только сторонники нацистского режима. В частности, противниками коллективного покаяния выдвигается аргумент, что признание немцами вины привело к тому, что они стали обесценивать и высочайшие достижения немецкой культуры, например, произведения Шиллера, Гете и прочее. Однако, на мой взгляд, здесь идет речь как раз о том, что Ялом называет невротической виной, которая не имеет прямого отношения к вине реальной или метафизической. Невротическая вина не только не способствует нравственному очищению и преображению, но, напротив, может толкать к деструктивным поступкам, на бессознательном уровне преследующим цель преодолеть ее. Вполне возможно, что именно она являлась причиной периодических рецидивов нацистских настроений в германском обществе. Теодор Адорно так говорил об этом феномене: «То и дело ссылаются на так называемый „комплекс вины“, часто намекая на то, что он на самом деле возник лишь в результате конструирования представления о коллективной вине немцев. Бесспорно, в отношении к прошлому много невротичного: жесты защиты в отсутствие нападения; бурные аффекты без серьезного повода; отсутствие эмоций по отношению к самому серьезному; нередко и просто вытеснение осознанного или полуосознанного». [1]

Зачем нужно признание вины?

Может возникнуть вопрос: а необходимо ли чувство вины для того, чтобы сделать выводы из прошлого? В свое время экзистенциальные психотерапевты пришли к выводу, что невротическая вина — это деструктивное чувство, но осознание реальной вины пробуждает здоровые, творческие силы личности и помогает ей освободиться от невроза. Этот принцип можно отнести не только к отдельному человеку, но и к сообществам людей: невротическая вина деструктивна — она ведет к комплексу неполноценности, озлобленности и попыткам нездоровой гиперкомпенсации («Крым наш!», «Посмотрите до чего докатилась Украина (Америка, Европа и так далее)!»

Признание реальной вины приводит к нравственному очищению, обновлению и конструктивному созиданию. Джеймс Бьюдженталь так писал о важности признания вины: «Принятие на себя вины за то, что мы сделали и о чем сожалеем, не является деструктивным, а, наоборот, освобождает. Оно переносит наше внимание с прошлого на настоящее и будущее, так как мы решаем, как искупить вину и как предотвратить повторение таких событий». [16] Говоря о немцах в послевоенной Германии современник Ясперса Карл Густав Юнг подчеркивал важность признания коллективной вины для успеха в личной психотерапии: «Все они, сознательно или бессознательно, активно или пассивно, причастны к ужасам; они ничего не знали о том, что происходило, и в то же время знали. <...> Уже сейчас многие из них обращаются ко мне с просьбой лечиться у меня. Если просьбы исходят от тех „порядочных немцев“, которые не прочь свалить вину на пару людей из гестапо, я считаю случай безнадежным». [14] По всей видимости, Юнгу и самому приходилось справляться с чувством вины. Как известно, он прошел эволюцию от восторженного принятия нацизма к критическому его осмыслению. После войны он объяснял свою лояльность к Гитлеру требованиями времени (хотя аргумент выглядит, мягко говоря, банально).

В отношении политических процессов Ясперс подчеркивал, что «сознание своей ответственности — это начало внутреннего переворота, стремящегося осуществить политическую свободу» [15, с. 65] Он считал, что необходимо признание виновности на политическом, моральном и метафизическом уровне. Но историческое самоосмысление народа происходит через личный самоанализ отдельного человека: «Всякая настоящая перемена происходит через отдельных людей, во множестве отдельных людей вне зависимости друг от друга или в побудительном обмене мнениями» [15, с. 87] По его мнению, имен­но нравственные проблемы породили опасные тенденции в развитии всей германской нации. Моральные слабости вызвали условия, которые привели к уголовным и политическим последствиям: «Моральные оплошности — это почва для условий, при которых как раз и вырастают политическая вина и преступление. Бесчисленные мелкие небрежности, приспособленчество, дешевые оправдания несправедливости, незаметное потворствование несправедливости, участие в создании общественной атмосферы, распространяющей неясность и тем самым делающей возможным зло, — все это имеет последствия, которые тоже создают предпосылки для политической вины за обстановку и события». [15, с. 21] В то же время именно принятие мо­рально-нравственной и метафизической ответственности откры­вают возможности для подлинного возрождения страны. Из моральной виновности рождается осознание, а из него раскаяние и обновление. И этот, казалось бы, сугубо внутренний процесс приводит к реальным изменениям во внешнем мире. Метафизическая вина, с его точки зрения, позволяет изменить самосознание народа, увидеть те опасные черты нации, которые коренятся в ее традиции.

Историческая виновность россиян

Народ России исторически виновен как перед собой, так и перед народами многих сопредельных государств. Безусловно, самыми ужасающими внутриполитическими преступлениями советского режима были «красный террор» и сталинские репрессии. Только от сталинских репрессий тем или иным образом пострадали по минимальным оценкам 38-39 млн. человек, 4,5 млн. из которых были отправлены в ГУЛАГ или расстреляны. [17] Это четвертая часть населения предвоенного СССР. И здесь следует вспомнить, что репрессии осуществлялись отнюдь не внешним врагом, а гражданами своего же государства против своих же сограждан. Степень участия в репрессивной политике могла быть различной — от службы в органах НКВД до стукачества, написания доносов или позиции осведомленного невмешательства (хотя она была, безусловно, вынужденной, но тем не менее делала человека косвенным соучастником). Следует отметить, что и в послесталинский период уже бескровная травля инакомыслящих осуществлялась при соучастии рядовых граждан.

Внешнеполитические преступления советского режима включают сговор с фашистской Германией, войну с Финляндией, оккупацию Польши и прибалтийских государств, военное вторжение в Чехословакию и другое. За 20 с небольшим лет существования постсоветской России «послужной список» увеличился.

О коллективной ответственности российского народа в последнее время напоминают отнюдь не психологи, психотерапевты и философы, а артисты, журналисты и литераторы. Например, можно упомянуть эссе писателя Юрия Нестеренко «Вердикт: виновны» [18], «Не заслуживают снисхождения» [19], Александра Гениса «Жуткий секрет Полишинеля» [20], стихотворение Андрея Орлова (Орлуши) «Я виновен, потому что русский» [21].

Установление виновности в нашем случае — это постановка диагноза, который необходим для лечения. Что касается россиян, то можно говорить, во-первых, об исторической виновности за действия своих предков, живших в период советского режима. Во-вторых, об актуальной виновности за действия и бездействия, которые индивид совершил в своей жизни. Эти два вида вины распадаются на вину перед гражданами своего государства — перед современниками, а также потомками — и на вину перед гражданами других государств. Далее, в каждой области виновности, в соответствии с терминологией Ясперса, можно выделить вину уголовную (касающуюся непосредственных исполнителей преступлений), политическую, нравственную и метафизическую.

Индивидуальная и коллективная ответственность за текущие события самоочевидна. Например, если говорить о моральной виновности, то любой честный с собой человек может припомнить множество нарушений закона, произвола и несправедливостей, на которые он закрывает глаза, говоря себе «Сюда лучше не лезть» или «Это меня не касается». Если говорить о политической ответственности россиян за их последние действия (или бездействие), то, в частности, это экономические санкции, которые они претерпевают из-за присоединения Крыма и войны на Донбассе, и которые бьют, в первую очередь, по рядовому обывателю. Также к этому типу виновности относится то, что они подвергаются ущемлению конституционных прав внутри страны, не имеют подлинной возможности реализовывать избирательное право, страдают от правовой незащищенности, коррупции и прочего. Что касается первого случая, то здесь мы имеем дело с самоочевидным примером саморазворачивающегося механизма коллективной политической ответственности. Как хорошо известно, средний рядовой российский обыватель в большинстве своем горячо одобрил спецоперацию по «возвращению» Крыма и военные действия на Донбассе, хотя, опять таки, в своем большинстве самолично на войну не пошел, ограничившись моральной поддержкой («без меня найдется, кому воевать»). В то же время было немало людей, которые были не согласны с такими действиями российской власти, но никак не выразили свою позицию, объясняя это тем, что «от меня все равно ничего не зависит» и «как бы чего не вышло». Таким образом, первая и вторая категория граждан поставила себя в ряд соучастников содеянного (не в уголовно-правовом смысле конечно). И очевидно, что последствия экономических санкций для них — это отнюдь не наказание без вины. Вполне закономерно, что они должны нести свою ответственность перед миром, независимо от того, признают они свою моральную вину за произошедшее или нет.

Была еще и третья категория российских граждан, которая не только была не согласна с действиями политических вождей, но и открыто выражала это несогласие — например, участвовала в «Марше мира» в Москве или подобных мероприятиях в других городах, подписывала петиции и пр. Но она ничего не смогла изменить. Как говорил К. Ясперс, «потерпев неудачу, политически активные люди обычно потом оправдываются. Но в политических делах такие оправдания ничего не стоят. <...> Политическая ответственность лежит и на них, потому что и они обязаны своей жизнью данному государственному укладу». [15, с. 50]

Чем еще интересен этот пример, так это тем, что, несмотря на короткий временной период, в сознании рядового россиянина практически стерлись причинно-следственные связи: уже практически никто эйфорически не вспоминает, что «Крым наш!», а когда речь заходит о росте курса валют и повышении цен, то может сложиться впечатление, что это просто не зависящая ни от кого данность, подобная природному явлению, или просто в этом виноват злой умысел американца Обамы.

Если с виной за события на Украине все обстоит достаточно ясно, то сложнее установить степень ответственности российских граждан за приход к власти ныне действующего режима. Возникают вопросы: а что собственно может противопоставить простой человек беспределу бандитов? Произволу силовиков? Как он может противостоять профессиональной и хорошо финансируемой государственной пропаганде? Действительно, перед угрозой прямого насилия трудно проявлять свободу, а герои — это всегда единицы. Тем не менее у российского человека было множество возможностей, когда он мог проявить свою волю, причем это не несло для него никакой или почти никакой угрозы, но было бы в нужный момент очень значимым. Это касается участия в выборах, публичного высказывания своей позиции, посещения акций протеста. Например, в 2000 году у российского избирателя была реальная возможность на президентских выборах проголосовать за Явлинского, а не за Путина, и тогда Россия пошла бы совсем по другому историческому пути. В 2012 году, когда всем стали известны факты фальсификации результатов выборов и когда протестное движение было на подъеме, большинство россиян не пожелало в нем участвовать, тем самым выразив свое согласие с тем, кто и как им правит. Что касается пропаганды, то, хотя рядовому человеку и невозможно разобраться во всех перипетиях политики, но даже школьного курса истории и обществознания было достаточно, чтобы понять, какой был взят курс внутриполитического развития российского общества в 2000-е годы. Так что, и в этом отношении у россиян нет извинений.

Еще сложнее обстоит дело с виной за преступления прошлого, в которых человек ни в коей мере лично не участвовал. Что касается этого типа виновности, то может возникнуть резонный вопрос: «ведь лично я не пытал людей, не писал доносы, не участвовал в оккупации Чехословакии, не отдавал преступные приказы. Причем тут я?» Дело в том, что мы наследники нашей истории, и, таким образом, мы несем семена зла в индивидуальном и коллективном сознании и бессознательном. Их можно сравнить с вредоносной вирусной программой, которая готова активизироваться при благоприятных внешних условиях. Что мы собственно и наблюдаем в последние годы. Чтобы ее уничтожить или хотя бы снизить вредоносный потенциал, нужно дать деяниям прошлого как минимум моральную оценку.

Независимо от того, признаем мы свою политическую ответственность или нет, мы вынуждены претерпевать ее последствия, по крайней мере, на внешнем уровне. В частности, это выражается в отношении народов, которые пострадали от действий советского режима, и в том, что худшие черты советского режима (а отнюдь не лучшие) так легко возрождаются к жизни.

«Вы — народ-наркоман. Только „прет“ вас от крови. Вы обещаете измениться — а потом снова убиваете», — восклицает Станислав Речинский [22] в адрес, надо полагать, русских, упоминая преступления КГБ в Прибалтике и других сопредельных странах. Естественно, что хочется защититься от обвинений. Но если можно обоснованно сказать, что преступления КГБ совершали отнюдь не только этнические русские, то, что их инициаторы были гражданами Советского государства (которое продолжало имперские традиции Российской империи), отрицать невозможно.

Относительно исторического аспекта вины вновь процитирую Ясперса:

«Мы чувствуем и какую-то свою вину за действия членов нашей семьи. Эту совиновность нельзя объективировать. Любую разновидность ответственности всех членов семьи за действия, совершенные одним из ее членов, мы бы отвергли. Но мы, будучи одной крови, все-таки склонны чувствовать себя задетыми, если кто-то из нашей семьи поступает несправедливо, а потому склонны даже, в зависимости от характера поступка и жертвы несправедливости, как-то загладить эту вину, даже если ни моральной, ни юридической ответственности мы за нее не несем.

Так немец — то есть человек немецкоязычный — чувствует себя причастным ко всему, что порождено немецкостью.

<...>

Мы чувствуем себя причастными не только к тому, что делается сейчас, не только совиновными в действиях современников, но и причастными к традиции. Мы должны взять на себя вину отцов». [15, с. 66]

От коллективной вины в ее политическом и моральном аспекте не так просто избавиться. Она прилипает, следует по пятам за человеком. Потому что человек, сформированный в рамках определенной национальной культуры, не может отречься от нее и от народа ее создавшего, так как эта культура определяет большую часть его личности и, соответственно, он вынужден принимать не только гордость за тот народ, из которого он вышел, но и бремя вины этого народа. Попытка отречься от своих культурных корней подобна тому, что человек на словах отрекся от своих родителей. На более глубоком уровне это будет ложью, потому что родители живут в его Я. Хочет он того или нет, они составляют значительную часть его идентичности. Или, по-другому, это можно сравнить с тем, что человек получил наследство от родственников. Но наследство оказалось отягощено долгами. Отказаться он от него не может, и ему приходится не только пользоваться наследством, но и расплачиваться с кредиторами. Человек, не глухой к голосу совести, вынужден искупать коллективную вину, вину за своих сородичей. К коллективной политической ответственности американцев можно отнести сохраняющуюся межрасовую напряженность. С одной стороны, белый американец пользуется плодами американской белой цивилизации, но с другой, вынужден терпеть неприятности из-за неблаговидных поступков своих предков. И хотя многие вещи искупить невозможно, потому что невозможна никакая компенсация, голос совести побуждает человека делать то, что в его силах.

Ясперс подчеркивал особую важность нравственного покаяния. Он считал, что именно моральные слабости приводят к жизни уголовную и политическую вину. А они, в свою очередь, коренятся в исторической традиции народа. Надо полагать, что именно благодаря им стала возможна ментальная катастрофа (по меткому выражению журналиста Александра Сотника [23]), которая постигла народ России в 2014 году.

Бегство от вины

Как уже говорилось ранее, чувство вины крайне неприятно, болезненно, его не хочется чувствовать, признавая себя несовершенным, а хочется убежать от него, переложив вину на кого-нибудь другого. Это подтверждается и историческим опытом. Вот что писали об умонастроении людей в потерпевшей поражение Германии К.-Г. Юнг и К. Ясперс:

«Горизонт сузился. Люди не хотят слышать о виновности, о прошлом, их не заботит мировая история. Они хотят просто перестать страдать, хотят выкарабкаться из нищеты, хотят жить, а не размышлять». (К. Ясперс [15, с. 15])

«Сегодня немцы подобны пьяному человеку, который пробуждается наутро с похмелья. Они не знают, что они делали, и не хотят знать. Существует лишь одно чувство безграничного несчастья. Они предпримут судорожные усилия оправдаться перед лицом обвинений и ненависти окружающего мира, но это будет неверный путь. Искупление, как я уже указывал, лежит только в полном признании своей вины». (К.-Г. Юнг [14])

Не удивительно, что и у нашего нынешнего соотечественника, если ему вдруг предложат совершить покаяние, вполне предсказуемо в качестве защиты могут возникнуть следующие вопросы, маскирующиеся под общетеоретические или имеющие вполне личное звучание:

  • Существует ли коллективная вина и ответственность, или это выдумка?
  • А надо ли российскому народу признавать вину за преступления прошлого? Разве он не был невинной жертвой репрессивной политики государства? Да и было все это уже давно.
  • Я ничего не знал о преступлениях режима, по Первому каналу и каналу RT не сказали. Разве я виноват?
  • Почему сейчас, в наше время, я, порядочный конформист (бизнесмен, служащий или даже лидер общественного объединения), должен отвечать за то, что когда-то делали или делают сейчас политические лидеры и госчиновники? Ведь я просто живу в соответствии с реалиями времени. Более того, в глубине души даже осуждаю многие действия политиков. Я заслуживаю только уважения! Так что, обращайтесь не ко мне!
  • Можно ли преодолеть прошлое без чувства вины? Разве не достаточно просто сделать выводы?
  • Почему именно россияне должны каяться? Пусть каются европейцы и американцы! Разве их страны не совершали преступления?

На большинство этих вопросов ответы уже были даны выше. В этих вопросах и утверждениях нет ничего нового, к ним прибегали и немцы, когда хотели ускользнуть от признания своей вины за преступления нацизма.

Что касается аргумента «время было такое!», то конформистскую позицию характеризуют следующие слова К. Ясперса: «Человек терпит политическую реальность как нечто чуждое, он старается перехитрить ее ради своих личных выгод или живет в слепом восторге самопожертвования». [15, с. 22] Несмотря на то, что они написаны почти 70 лет назад, для нас они звучат очень современно. Думаю, не открою ничего нового, если скажу, что большинство наших соотечественников по политической позиции делится на две категории. Первые — это те, кто в кулуарах говорит «да мы же все понимаем!», посмеивается над действиями власти, «Едром», но беспомощно разводит руками («А что мы можем сделать!») или думает, что можно «отмутить» для себя на гребне текущей волны (это обычно успешные бизнесмены и общественные деятели) — ведь потом можно будет оправдаться: «время было такое», да и вообще «я не только для себя старался!» Вторые — люди, как правило, не очень социально успешные и не очень далекие, которые говорят, что готовы вытерпеть все, и экзальтированно восхищаются величием Президента и страны (ее территориями, количеством населения и природными ресурсами).

Позиция наивного незнания («мы же ничего не знали»), особенно в эпоху интернета, является лживой и не может быть причиной для извинения. Как известно, в свое время «добропорядочные» немцы оправдывали себя ссылкой на незнание о геноциде евреев. «Велико число утверждающих, что они ничего не знали о том, что происходило тогда, хотя повсюду исчезали евреи, и к тому же вряд ли следует предполагать, что пережившие события, происходившие на Востоке, могли все время молчать о том, что не могло не давить на них невыносимым грузом. Можно предположить, что между жестом ни-о-чем-не-знания и тупым испуганным равнодушием существует некая пропорциональность. Во всяком случае, последовательные враги национал-социализма обо всем узнали очень рано», — писал по этому поводу Теодор Адорно. [1]

Вот как говорит о «незнании» современных россиян писатель Юрий Нестеренко:

«Они не виноваты, говорят нам. Или, в крайнем случае, не так уж виноваты. Их зомбировал телевизор. Они не выродки, не подонки, не злобные горлумы. Они просто не разбираются в политике и не имеют доступа к объективной информации. Или, по крайней мере, не умеют ее искать. Они как дети, не доросшие до свободы и слепо верящие каждому очередному злому кремлевскому отчиму — нельзя же ненавидеть обманутых детей...

Ну, во-первых, дети, которые за столько лет так и не повзрослели, называются олигофренами. Во-вторых, „изрубили эти детки очень многих на котлетки“, причем началось это, мягко говоря, задолго и до Путина, и даже до Ленина. В-третьих, доступ к информации у них есть, и кликнуть по ссылке ненамного сложнее, чем включить очередного Киселева. Несмотря на все уже принятые меры по удушению интернета в России, даже людям, не умеющим обходить блокировки, все еще доступно достаточно русскоязычных сайтов, дающих реальную информацию. А тем, у кого совсем нет интернета или кто не умеет им пользоваться, звонят и пишут знакомые, родственники, друзья (становящиеся после этого, как правило, бывшими друзьями). Пытаясь объяснить, как обстоят дела на самом деле, и натыкаясь на глухую, непробиваемую стену тупой злобы, ненависти, огульного отрицания и фактов, и логики». [18]

Созвучно с ним высказывается Александр Генис:

«Недавно я прочел статью в The New York Times. Ее автор со сдержанным, как принято в этой газете, удивлением пишет, что Путин отрицает участие России в украинской войне, но, в сущности, не скрывает его.

Я думаю, потому что не от кого. Не только на Западе в этом никто не сомневается, но и на Востоке таких нет. Все — от Путина <...> до домашней хозяйки — знают, кто воюет в Донбассе. Все знают, кто сбил малайзийский лайнер. Все знают, кто убил Литвиненко. Все знают всё, но мало кто в этом признается, потому что с секретом Полишинеля жить с собою проще, с властью — безопасней, да и с будущим вроде бы не страшно.

Ведь такое уже было. В тот день, когда рухнул коммунизм, исчезли и коммунисты, растворившиеся в толпе возмущенных и обиженных. Но тогда их не очень и искали. В первой эйфории свободы забыли тех, кто все знал, но молчал.

<...>

В тот раз нам сказали, что виноватых, в сущности, не нашлось, потому что было такое время. Но в этот раз номер не пройдет. Нет такого времени, которое обязывает людей закрывать глаза на преступления своей страны. И теперь, когда до правды — один клик на компьютере, уже нельзя будет сказать, что ты не знал, кто сражается в Донбассе, не знал, кто сбил самолет, не знал, кто вновь привел мир на порог войны». [20]

И, наконец, последний вопрос: «Почему же это россияне должны каяться, а не другие народы?» Его можно сравнить с аргументом алкоголика, который в ответ на упреки жены в пьянстве отвечает: «А что ты ко мне привязалась? Посмотри, вон наш сосед Вася еще больше чем я пьет!» Безусловно, правительства и граждане других стран тоже совершали преступления. Но это предмет их политической и моральной ответственности. Например, нынешняя межэтническая напряженность в Европе и США является последствием проводимой некогда колониальной политики, рабовладения и притеснения национальных меньшинств. Кроме того, поскольку все страны мира взаимосвязаны между собой, то в установлении диктаторских преступных режимов в отдельных странах есть и вина их ближних и дальних соседей. После победы союзников и падения нацистского режима Ясперс писал об ответственности западных стран по отношению к Германии: «Чтобы немецкая суть не была уничтожена полностью, братским государствам западной ориентации следовало в общеевропейских интересах осуществить это освобождение как можно скорее». [15, с. 12] Александр Сотник пишет:

«Сам тот факт, что путинский режим долго пользовался благосклонностью Запада, меня все эти годы возмущал. На Западе — что — не знали, кто такой Путин? Не имели понятия о природе происхождения капиталов членов кооператива „Озеро“? Были не в курсе подробностей отравления Ливиненко и убийства Политковской? Конечно, они были осведомлены. Тем не менее — целовали бандита в десна, протягивали ему руку, улыбались, подписывая договоры о сотрудничестве...» [23]

Однако, если мы хотим обновления своего общества и государства, мы должны думать не о чужой, а о своей собственной ответственности.

Выше мы говорили о реальной виновности россиян. Но кроме реальной вины, как уже говорилось выше, существует хорошо знакомая психотерапевтам невротическая вина. Это одно из чувств, которое препятствует принятию своей реальной виновности. Как это ни печально, за псевдопатриотической позой и агрессивными выпадами в адрес загнивающей «Гейропы» и коварного «Пиндостана» стоит исторически сложившийся комплекс неполноценности, в котором «патриотически настроенному» россиянину трудно признаться даже самому себе. Начиная с XVIII века, когда Россия благодаря Петру I открылась Европе, ее жители испытывали по отношению к ней комплекс периферийности или провинциальности. Это можно сравнить с амбивалентными чувствами сестры, которая живет в деревне, к сестре, живущей в городе. С одной стороны, она завидует и восхищается ее нарядами и городскими манерами, с другой, чувствует возмущение: «А чем она лучше меня?» Эта амбивалентность сохранялась и в Советском Союзе: с одной стороны, советский человек искренне критиковал язвы капитализма и реакционный путь развития западных государств, с другой, каждый средний старшеклассник или студент (конечно же, одновременно с тем бывший идеологически подкованным и являвшийся комсомольцем) мечтал о настоящих американских джинсах. А для взрослого было счастьем приобрести любую импортную вещь, ради чего он был готов часами стоять в очередях. Считалось, что она заведомо лучше отечественной. Хотя, впрочем, так оно и было.

Чувство ущербности болезненно и требует психологической компенсации, невротическая вина подсказывает: «Ты не имеешь права быть хуже! Чем они лучше тебя? Докажи, что ты лучше их!» Из этой ситуации два выхода: либо признаться себе в своих реальных ограничениях и стараться перенять у Другого лучшее из того, чем он обладает, либо замкнуться в себе, гордо выкрикнув: «Мы сами с усами!» Во втором случае вместо того, чтобы брать пример с лучшего, что есть в Другом, и работать над собой, субъект начинает искать в этом Другом недостатки, а свои изъяны выставлять как достоинства. Собственно, к этому способу и прибегает современный средний российский обыватель не без серьезной помощи официальной пропаганды. Например, уважение к правам личности можно выдать за фальшь и попустительство, а мракобесие и необразованность — за «высокую духовность» и «традиционные ценности». Это можно сравнить с тем, что человек имеющий горб, чтобы избежать чувства неловкости и смущения, начинает гордиться им, говорить, что этот горб оттеняет его уникальность и особый путь развития, и с его помощью даже можно зарабатывать деньги в цирке. Кроме того, есть много людей, у которых горбы еще больше, и именно с ними нужно дружить и налаживать партнерские отношения.

Признать свою виновность — это значит признать в том числе то, что мы опять отстаем от западного мира, причем в результате своих собственных действий. А делать это эмоционально неприятно. Гордость не позволяет. Проще оглянуться на азиатские диктатуры и сказать: «Да мы такие не одни, мы даже лучше их!» — и для пущей демонстрации своей независимости от западного мира блокировать интернет-ресурсы и совершать ритуальное сожжение продуктов. Самоочевидно, что такая отгороженность нации от прогрессивной части человечества весьма на руку недобросовестным правителям.

Возникает вопрос: а чем же, собственно, может гордиться рядовой россиянин, кроме того, что его страна — одна из самых больших по территории и количеству природных ресурсов? Чем он может компенсировать невротическое чувство неполноценности? Вот тут-то ему и приходит на «выручку» имперский миф, надежно запечатленный в коллективной сознательной и бессознательной памяти. Как говорит известный социолог Борис Дубин относительно менталитета российского народа, «самая болезненная точка — это самоопределение русского как державного. Россия должна быть великой державой, великая держава — это та, которой боятся. Если уважают, тоже неплохо, но лучше, чтобы боялись. Мы с коллегами всегда описывали комплекс „особого пути“ России как компенсаторный. С хозяйством плохо, сами ничего всерьез изменить не можем, власти обкрадывают налево и направо — компенсация за эти вещи выражается в поддержке „особого пути“, на котором Россия якобы всегда и становилась великой. На самом деле Россия становилась великой именно тогда, когда выходила на общий путь с большей частью мира, находила общие ориентиры. Но компенсаторика побеждает, и в итоге людям нравится, что Россия ухитрилась поставить на голову весь мир. О чем еще может мечтать хулиган во дворе? Чтобы все вокруг боялись. Маленькой репетицией всего этого — гордости, своего пути — была Олимпиада. Она власть очень укрепила». [24]

Между тем время идет, и пока россиянин пытается невротическими способами справиться с невротической виной, его реальная вина усугубляется — ведь теперь придется отвечать не только за коммунистическое прошлое, но и за то, что он позволил прийти к власти нынешнему олигархическо-клептократическому авторитарному режиму и за его внутриполитические и военные преступления.

Итоги неслучившегося покаяния

Преодоления прошлого в России так и не случилось. Призыв Тенгиза Абуладзе к покаянию остался без ответа. Политический режим в постсоветской Росси постепенно эволюционировал от ельцинской либеральной автократии с демократическими тенденциями, которая имела шансы при определенных условиях развиться в подлинную демократию, к авторитаризму правого толка с отчетливыми тоталитарными тенденциями. Если до 2011 года режим активно использовал декорации в виде фиктивных демократических институтов, то после они были фактически отброшены (за исключением периодического спектакля псевдовыборов с участием заранее определенных марионеточных партий), и его сущность предстала, по сути, в обнаженном виде. То, что мы наблюдаем сейчас, — это идущий семимильными шагами процесс сужения круга гражданских прав и свобод, неподотчетность и безальтернативность власти, с одной стороны, на фоне абсолютной пассивности или молчаливой поддержки основной массы населения, с другой.

Это подтверждает идею о том, что исторический опыт нельзя просто отрицать, притвориться, что его не было, или что он уже не имеет значения. Еще раз процитируем профессора Б. Гроппо:

"Опыт самых различных стран <...> показывает, что забвение — как добровольное, так и насильственно навязываемое — даже в самом лучшем случае оказывается лишь временным решением. Это решение может быть эффективным на определенном, иногда длинном, иногда коротком временном отрезке, но эффект никогда не длится вечно. Рано или поздно наступает момент, когда общество снова оказывается лицом к лицу со своим травматическим прошлым, которое оно пыталось вытеснить«.[8]

Вытесненные из коллективной памяти террор и насилие советского прошлого вновь и вновь дают знать о себе на разных уровнях жизни государства и общества — в виде войн и нарушений прав человека, исчезновения людей в Чечне, войны с Грузией, гибридной войны на Украине, систематических нарушений закона при борьбе действующей власти с оппозицией, политических убийств, появления новой плеяды политзаключенных, принятия негуманных, абсурдных и неконституционных законов органами госвласти, применения пыток в отделениях полиции; подавления любого человека, который выразил несогласие с правилами коррумпированной бюрократической системы, то есть в виде всех традиционных «прелестей» политической диктатуры. Правда, современный средний россиянин, как и его предшественник советского времени, предпочитает этого не замечать, как будто это не существует или является неотъемлемой, неприятной, но нормальной частью жизни.

Но что еще более опасно, невыученные уроки прошлого привели к ренессансу имперской мифологии. Как говорит Г. Михалева, «в нынешней России вместо осмысления истории ХХ века во всей ее полноте и трагизме возрождается советский державно-патриотический миф, представляющий отечественную историю в виде череды славных и героических свершений. В этом мифе нет места ни для вины, ни для ответственности — его конструкторы и носители не осознают самого факта трагедии. Многие российские граждане не в состоянии более или менее объективно оценить не только степень исторической ответственности Советского Союза перед нашими сегодняшними соседями, но и масштабы катастрофы, постигшей саму Россию. <...> В итоге история становится инструментом для достижения сиюминутных политических целей, оружием в руках людей, которым, в сущности, нет дела ни до национальной памяти других народов, ни до трагедий, пережитых их собственными народами, ни до прошлого вообще». [25]

И пока вина отрицается, она отнюдь не растворяется, а возрастает.

Перспективы

В нынешней ситуации, наверное, совершенно нереалистично строить какие-либо конкретные прожекты по преодолению тоталитарного прошлого на государственном уровне. Безусловно, что преодоление прошлого будет возможно только после смены нынешнего руководства страны и политического курса. Во-вторых, этому процессу будет способствовать установление дружеских отношений и диалога с демократическими странами. Ведь, как показал исторический опыт, преодолению тоталитарного прошлого способствовало желание стран, в которых оно проводилось, интегрироваться в сообщество демократических государств. Напротив, те, кому такая интеграция не на руку, будут категорически против межкультурного диалога и нравственного обновления.

Что касается воспитательных мер, видимо, будет необходимо то, что Теодор Адорно назвал демократической педагогикой. Как писал Адорно, «прояснение произошедшего должно противодействовать забвению, которое слишком легко соединяется с оправданием забытого». [1] Демократическая педагогика, по Адорно, должна обращаться не только к фактам, но в первую очередь к личности носителя тоталитарной идеологии. В отношении преодоления антесемитизма как составляющей части нацистской идеологии он писал: " в той мере, в какой мы хотим бороться с ним внутри субъектов, не следует слишком многого ожидать от ссылки на факты, которые они зачастую не подпускают к себе или нейтрализуют, называя их исключениями. Скорее, предметом аргументации необходимо делать самих субъектов, к которым мы обращаемся. До их сознания следует довести механизмы, формирующие в них расовые предрассудки. Проработка прошлого, понятая как просвещение, по своей сути заключается в подобного рода обращении к субъекту, в усилении его самоуверенности и тем самым и его «я»«. Применительно к нашей ситуации, слово «антисемитизм» можно заменить на слова «особый путь» и другие.

Кроме того, тем, кто готов к нравственному обновлению, совсем не нужно ждать, когда условия для него возникнут на государственном уровне. Ведь, как указывал К. Ясперс, признание моральной и метафизической вины — дело сугубо личное, внутреннее. Кроме того, думается, что если оно будет происходить, то неизбежно приведет и к внешним проявлениям в поведении личности. В эссе «Сила бессильных» Вацлав Гавел писал, что единственное, что простой человек в силах противопоставить тоталитарной системе, — это «жизнь в правде»: «„жизнь в правде“ имеет в посттоталитарной системе значение не только экзистенциальное (возвращает человеку самого себя), гносеологическое (показывает действительность, как она есть) и нравственное (является примером).

Радиус действия этой специфической силы определяется не числом сторонников, избирателей или солдат, ибо ее место в „пятой колонне“ общественного сознания, среди скрытых интенций жизни, в подавленном стремлении человека к обретению собственного достоинства и к реализации элементарных прав, его истинных социальных и политических интересов. Речь, следовательно, идет о „власти“, опирающейся не на силу той или иной ограниченной социальной или политической группы, а прежде всего на мощный потенциал, скрытый в целом обществе, в том числе во всех его государственных структурах. Эта „власть“, следовательно, опирается не на каких-то „собственных“ солдат, а так сказать, на „солдат своего врага“, то есть на всех, кто живет во лжи и в любой момент — пусть пока только теоретически — может подвергнуться воздействию силы правды (либо, инстинктивно стараясь уберечь свою власть, приспосабливается к этой силе). Это своего рода бактериологическое оружие, которым один штатский может — при соответствующих условиях — вооружить целую дивизию». [26, пар. 7-8]

В 1978 году, когда эти слова были написаны, наверное, они могли показаться ничем не обоснованным оптимизмом.

В заключение этой статьи хотелось бы позаимствовать оптимизм у Карла Ясперса, который был свидетелем самых темных страниц истории Европы ХХ века, но тем не менее не потерял веру в человеческую природу и исторический прогресс:

«Тысячелетия, если соизмерять их со временем предшествующего существования человека и будущими возможностями, — крохотный промежуток времени. <...> Когда мы, основываясь на реалиях нашего века, начинаем видеть все в мрачном свете и считать потерянной всю человеческую историю, мы должны ориентироваться на эти будущие горизонты. Мы должны верить в грядущие возможности человеческого бытия. Если бросить беглый взгляд, то сегодня все выглядит мрачно, но если посмотреть пристальней — нет. Чтобы в этом удостовериться, нам нужен общий масштаб всемирной истории

Мы сможем верить в будущее с большей решительностью, если станем действительно современными и в поисках истины будем видеть масштаб человеческого бытия». [27]

С надеждой на лучшее историческое будущее закончим обсуждение вопроса о вине и ответственности.


1.Адорно Т. Что значит «проработка прошлого» http://magazines.russ.ru/nz/2005/2/ado4.html

2.Зубов А.Б. Выдавить раба по капле http://www.szona.org/andrej-zubov-nado-vydavlivat-iz-sebya-raba-po-kaple/

3.Шеррер Ю. Германия и Франция: проработка прошлого // Pro et Contra — 2009 май — август — С. 89-96. http://uisrussia.msu.ru/docs/nov/pec/2009/3-4/ProEtContra_2009_3-4_05.pdf

4.http://amnesty.org.ru/node/609/

5.Зубов А.Б. Причины автаркично-авторитарного рецидива в сегодняшней России https://youtu.be/jna8N5nsGK0

6.Россия и Германия: опыт преодоления прошлого http://www.lawinrussia.ru/rossiya-i-germaniya-opyt-preodoleniya-proshlogo-2

7.Дело КПСС http://www.svoboda.org/content/transcript/26543706.html

8.Гроппо Б. Как быть с «темным» историческим прошлым http://polit.ru/article/2005/02/25/groppo/

9.Болебер В. Воспоминание и историзация: трансформация индивидуальной и коллективной травмы и ее межпоколенческая передача // Журнал практической психологии и психоанализа. — 2010, № 4 http://psyjournal.ru/psyjournal/articles/detail.php?ID=2602

10.Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности. — М.: «Республика», 1994. — С.248-251.

11.Интернет-версия издания: Новая философская энциклопедия: в 4 т. — М.: Мысль, 2010. http://iph.ras.ru/elib/2217.html 12.Ялом И. Экзистенциальная психотерапия. — М.: Независимая фирма «Класс», 1999. — С. 312-322. 13.Хайдеггер М. Бытие и время. — Харьков: «Фолио», 2003. — С. 319.

14.Юнг К.-Г. Обретут ли души мир? http://www.psychologies.ru/self-knowledge/smysl-zhizni/karl-gustav-yung-poslevoennyie-psihicheskie-problemyi-germanii/

15.Ясперс К. Вопрос о виновности. — Москва, Прогресс, 1999. 16.Бьюдженталь Дж. Искусство психотерапевта. — СПб.: Питер, 2001. — С. 236.

17.Рогинский А. Сталинизм: цифры и мифы http://echo.msk.ru/programs/staliname/696621-echo/#element-text

18.Нестеренко Ю. Вердикт: виновны http://rufabula.com/articles/2014/07/25/verdict-gu...

19.Нестеренко Ю. Не заслуживают снисхождения http://rufabula.com/author/yuri-nesterenko/242

20.Генис А. Жуткий секрет Полишинеля http://www.svoboda.org/content/article/27151947.ht...

21.Орлов А. Я виновен, потому что русский (в исполнении Л. Ахеджаковой) 22.https://www.facebook.com/photo.php?fbid=1020536948... 23.http://vk.com/wall159714387_67434 24.Дубин Б. Нам нести всю тяжесть расплаты http://echo.msk.ru/blog/echomsk/1385457-echo/

25.Михалева Г. Преодоление тоталитарного прошлого: зарубежный опыт и российские проблемы // Неприкосновенный запас. — 2009, № 6(68), http://magazines.russ.ru/nz/2009/6/mi15.html

26.Гавел В. Сила бессильных http://www.golubinski.ru/history/havel_sila.htm

27.Ясперс К. Введение в философию. — Минск: Изд-во ЕГУ «Пропелей», 2000. — С. 106.

Источник http://ruspsy.net/phpBB3/viewtopic.php?f=143&t=212...

util