Badge blog-user
Блог
Blog author
Andrey Gronsky

Тоталитарный посттравматический комплекс как основное проявление национального характера современных россиян

26 April 2015, 19:31

Тоталитарный посттравматический комплекс как основное проявление национального характера современных россиян

Статистика Постов 12
Перейти в профиль
Источник: http://ruspsy.net/phpBB3/viewtopic.php?f=143&t=198...
Введение в проблему
С точки зрения политологов и политических журналистов существующий в настоящее время в России политический режим определяется как автократический, либо как тоталитарный или неототалитарный. На наш взгляд, достаточно интересной является концепция неототалитаризма, предложенная югославским философом Зораном Видоевичем [1] в1997 г. З. Видоевич обозначил формальные отличия новых тоталитарных режимов, которые возникли на территории постсоциалистических государств Восточной Европы, от ранее описанных классических тоталитарных диктатур. Он полагал, что постсоциалистический неототалитаризм будет избегать массового террора, но, тем не менее, будет стремиться к установлению полного контроля над массами. Хотя существуют общие черты всякого тоталитаризма, такие как власть, основанная на страхе, строго контролируемая сфера политики, идеологическая монополия, мистификация политической жизни и «клонирование» общественного сознания, Видоевич выделил характерные черты постсоциалистического неототалитаризма:
1. Прикрытие тоталитарного содержания псевдодемократической формой.
2. Фактически однопартийная политическая монополия при фиктивной многопартийности.
3. Огромная и по сути дела неконтролируемая власть вождя, его несменяемость и безотчетность, новый культ личности.
4. Монополия на основные средства массовой информации и скрытая цензура на информацию о действительном положении дел в государстве и обществе.
5. Насильственная, тотальная и воровская приватизация, подчинение экономики мафиозной власти, принудительное сохранение государственной собственности и насильственное поддержание некоторых главных отраслей экономики в интересах господствующих слоев.
6. Запугивание политических противников, политические убийства, устранение (включая и физическое) тех, кто представляет собой угрозу интересам власти и связанным с ней структурам.
7. Правовая и экономическая незащищенность и неуверенность масс, дистанцированность от них первого человека в государстве.
Как и прежний социалистический тоталитаризм неототалитаризм не допускает демократического плюрализма — ни политического, ни идеологического. Однако, пo словам Видоевича, немощный и строго контролируемый идеологический и политический плюрализм необходим новому тоталитаризму для прикрытия своей сущности.
На первый взгляд, удивительным является тот факт, что народ России лишь в начале 90х гг. освободившийся от длившегося более 70 лет советского тоталитарного диктата, не приобрел иммунитета к этой форме правления. Нынешние тенденции по реставрации тоталитаризма либо приветствуются, либо не встречают никакого активного сопротивления со стороны подавляющего большинства населения. В частности, в этом отношении весьма показательно то, что по данным недавнего опроса ЛЕВАДА-центра на март 2015 г. 45% россиян оправдывают сталинские репрессии [2].
Однако с точки зрения Видоевича, неизживаемость автократических, диктаторских и тоталитарных систем объясняется не только социальными и историческими, но и психологическими причинами. По его словам, одной из предпосылок постсоциалистического тоталитаризма является унаследованный менталитет послушного подданного, привыкшего к строгому порядку и иерархии в обществе и государстве: «Всякий тоталитаризм имеет опору в тоталитарном характере большинства или значительной части конкретного общества, являющемся результатом как самой системы, так и доминирующих культурных стереотипов, традиций и личной предрасположенности к тоталитарности» [1, s. 321].
В данной статье мы постараемся описать психологические черты россиян, способствующие реинкарнации тоталитарного строя. Вначале приведем краткий обзор исследований, которые имеют отношение к этой теме.

Исследования в области психологии авторитаризма
Факт возникновения тоталитарных и автократических диктатур в странах Европы в первой половине 20 в. привлек внимание многих психологов, а также представителей других гуманитарных наук. Пионером в исследовании психологических черт присущих населению и способствующих становлению автократического правления стал В. Райх. В книге «Психология масс и фашизм» (1933) [3] он высказал гипотезу о том, что влиянию фашистской идеологии оказываются подвержены личности, имеющие определенную психологическую структуру, которую он назвал механистически-мистическим характером. Эти люди, согласно Райху, получили неестественное воспитание, подавляющее в личности сексуальность. Такой тип воспитания был принят в начале 20 в. в Германии, и, с точки зрения Райха, он приводит к преобладанию в обществе авторитарных отношений. Оценивая эту теорию, можно сказать, что рассмотрение сексуального подавления в качестве основной причины авторитарного характера в настоящее время может вызывать только скепсис. Как показал исторический опыт, сексуальная революция не привела к изживанию тоталитаризма. В то же время не потеряла своей актуальности идея Райха о том, что самоидентификация личности с государственной властью, которая имеет место в тоталитарных государствах, позволяет ей избавиться от бессознательной тревоги.
Чуть позже к проблеме авторитарного характера обратился Э. Фромм. В работе «Бегство от свободы» (1941) [4], он анализирует стремление индивида отказаться от независимости своей личности и соединить свое «я» с кем-то или с чем-то, чтобы обрести недостающую ему силу. Личностей, обладающих такой склонностью, Фромм описывает как людей с авторитарным характером. Признаками авторитарного характера Э. Фромм считал:
— акцентированное отношение к власти и силе;
— построение биполярной системы взаимоотношений с миром (сильные и слабые, имеющие власть и не имеющие ее);
— авторитарное мышление, которому свойственно убеждение, что жизнь определяется силами, лежащими вне человека, вне его интересов и желаний.
Говоря о механизмах бегства от свободы, наряду с авторитарным характером Фромм выделял также такие психологические черты, как деструктивностъ, проявляющуюся в тревоге, скованности и чувстве бессилия, и автоматизирующий конформизм. Оба эти свойства психики способствуют усилению авторитаризма, так как ведут к готовности подчиниться власти, предлагающей личности избавиться от сомнений.
В начале 50х гг. Теодором Адорно и его коллегами была представлена концепция авторитарной личности [5]. Авторитарная личность по Т. Адорно — это связка качеств, которые возникают у индивида в ходе его социализации, преимущественно первичной. Авторитарная личность определяется девятью признаками, которые связаны в общий пучок, и которые образуются в результате психодинамического детского опыта. Эти признаки включают:
1. конвенционализм,
2. авторитарное подчинение,
3. авторитарную агрессию,
4. антиинтроцепцию,
5. суеверия и стереотипы,
6. власть и «твердость»,
7. разрушительность и цинизм,
8. проекцию,
9. преувеличенную озабоченность по поводу секса (сексуальные репрессии).
Милтон Рокич в 1960 году предложил модель догматической личности. Догматизм, или закрытость мышления, как полагал Рокич, является центральным конструктом авторитарной личности. По Рокичу, догматизм — это относительно закрытая когнитивная организация представлений о реальности, организованная вокруг центрального убеждения об абсолютной авторитарности, которая в свою очередь формирует жесткую структуру нетерпимости и избирательной терпимости к другим. Такая личность не восприимчива к новым идеям, нетерпима к двусмысленностям и реагирует оборонительно, когда ситуация становится угрожающей [6].
Кроме того, ряд исследователей показали, что тип поведения, свойственный гражданам тоталитарных государств, может быть обусловлен не столько личностными предиспозициями, сколько специфической организацией внешней среды. Это было продемонстрировано в экспериментах на подчинение авторитету С. Милгрэма, стэндфордском тюремном эксперименте Ф. Зимбардо, в эксперименте Р. Джонса «Третья волна». Известный исследователь тоталитаризма Ханна Арендт обратила внимание на тот факт, что главной опорой тоталитарных режимов являются отнюдь не политические фанатики, а самые обыкновенные обыватели, которые будучи доведенными до отчаяния неблагоприятными условиями жизни, готовы соучаствовать в любых преступлениях правящего режима: «Всякий раз, когда общество безработицей отнимает у маленького человека нормальное существование и нормальное самоуважение, оно готовит его к тому последнему этапу, когда он согласен взять на себя любую функцию, в том числе и „работу“ палача» [7, c. 52].
Несмотря на несомненную эвристическую ценность выше упомянутых концепций, тем не менее, следует отметить, что они были разработаны преимущественно на основе анализа психологических особенностей немцев и позже американцев. Поэтому, на наш взгляд, не стоит механически переносить все выводы этих исследований на нашу популяцию, а стоит обратить внимание на культуральные особенности психологии россиян.

Мифы о русском характере
Нередко тоталитарно-автократические тенденции в политическом развитии России объясняют особым русским характером, который якобы и определяет «особый путь» нашей страны. Первое, что бросается в глаза и вызывает замешательство относительно темы русского национального характера, это то, что написано о нем и пишется до сих пор очень много, но все написанное является крайне противоречивым. Вызывает удивление то, что разные авторы видят в нем взаимоисключающие черты — например, одни говорят о покорности, чинопочитании и раболепии русских, другие о свободолюбии. В книге «Россия в обвале» А.И. Солженицын [8, c. 161-166], основываясь на анализе произведений классиков русской литературы, русских историков, а также русских пословиц создает, по-видимому, уж слишком идеализированный образ представителя российского крестьянства «в прошлом» (преимущественно до 19 в.). Он пишет, что главными отличительными чертами русского народа являлись: доверчивое смирение с судьбой; сострадательность; готовность помогать другим, делясь своим насущным; «способность к самоотвержению и самопожертвованию»; готовность к самоосуждению, раскаянию; даже преувеличение своих слабостей и ошибок; вера как главная опора характера; роль молитвы; открытость, прямодушие; естественная непринуждённость, простота в поведении; несуетность; юмор; великодушие; уживчивость; лёгкость человеческих отношений; отзывчивость, способность всё «понять»; широта характера, размах решений.
Образ получился уж слишком радужным. Ведь в произведениях тех же классиков русской литературы мы можем найти и множество указаний на жестокость и необузданность нрава русского крестьянства.
Солженицын также указывал на такие качества русского народа как всеизвестное (худо знаменитое) русское долготерпение, поддержанное телесной и духовной выносливостью; неразвитое правосознание; вековое отчуждение от политики и от общественной деятельности; отсутствие стремления к власти; жажда сильных и праведных действий правителя, жажда чуда; губительно малая способность к объединению сил, к самоорганизации.
Известный американский социолог русского происхождения Натан Лейтес считал традиционными для русского характера такие черты как страх независимости, перепады настроения и потребность во внешнем контроле [9]. Специалист по русской литературе Д. Ланкур-Лаферьера в книге «Рабская душа России» делает следующее заключение: «Я считаю, что традиционная покорность и саморазрушение русской рабской ментальности является формой мазохизма. Определение русской души как рабской предполагает, что русские чрезмерно склонны к самовредительству, самопоражению, самоуничижению или самопожертвованию — то есть к поведению, которое характеризуется как мазохистское в западном понимании этого термина...» [10, p. 8]. Собственно и становление большевистской диктатуры, и современные тенденции реставрации тоталитаризма в России нередко объясняют именно исконной тягой русского народа к подчинению. Причины этой тяги объясняют по-разному. Нередко это связывают с длительным сохранением крепостного права в России, малым количеством городов и т.д. Представитель психоисторической парадигмы исследований Ллойд де Моз объяснял устойчивость тоталитарного типа правления в 20 в. характером воспитания детей, который до конца 19 в. в России отличался крайней суровостью [11, с. 437-446].
Однако подобные предположения все-таки не согласуются со многими историческими фактами: Несмотря на самодержавную абсолютистскую форму правления в дореволюционной России развивалось крестьянское, рабочее и сословное самоуправление, в 19 в. было мощное революционно-демократическое движение, а в начале 20 в. Россия раньше, чем многие другие европейские государства пошла по пути революционно-демократических преобразований. Хотя эти преобразования были вскоре прерваны захватом власти большевиками, тем не менее, демократические формы управления на местах так или иначе сохранялись вплоть до конца 20х годов в виде Советов, т.е. до тех пор, когда диктатурой большевиков этот орган власти не был превращен в полную фикцию.
Как уже отмечалось выше, существует еще одно расхожее и полностью противоречащее предыдущему утверждение, которое можно встретить в литературе — это утверждение о свободолюбии русского народа. Так Н. Лосский считал, что «в общественной жизни свободолюбие русских выражается в склонности к анархии, в отталкивании от государства» [12, c. 50]. С его точки зрения это объясняет то, что именно в России появились видные теоретики анархизма такие как Михаил Бакунин, князь Кропоткин, граф Лев Толстой, а казачество, с его точки зрения, возникло, как результат бегства смелых предприимчивых людей, ищущих свободы от государства.
Обобщая вышесказанное, создается впечатление, что попытки описать так называемый русский характер, скорее создают некую мифологию о нем. Противоречивость характеристик, возможно, связана с тем, что их носителями являлись разные люди с разными мировоззренческими установками и привычками и наблюдаемые в разное историческое время. Можно предположить, что мировоззрение беглых казаков, крестьян-холопов и интеллигентов-разночинцев могло различаться чрезвычайно сильно.
Вопрос о национальном характере русских контаминирован еще и тем, что менталитет русских людей претерпел существенную трансформацию за период советской власти. В радикальной форме об этой трансформации русского народа сказал протоиерей Лев Лебедев: «Русский народ был {советской властью — прим. наше} доуничтожен физически, то есть завершил свою историческую Голгофу, уйдя из земной области бытия полностью. <...> Взамен Русского Народа на территории России начал жить новый, другой народ, говорящий на русском языке» [13].
Кроме того, если говорить об «особом пути» российского государства, то нельзя сбрасывать со счетов, что Россия всегда являлась многонациональной страной. Значимость особого национального характера для становления тоталитарной диктатуры поставила под сомнение еще Ханна Арендт. Говоря о людях, которые в качестве рядовых исполнителей принимали участие в массовом уничтожении себе подобных во времена нацистской Германии, она писала: «О том, что не требуется никакого особого национального характера, чтобы привести в действие этот новейший тип функционера, не стоит, пожалуй, и упоминать после печальных известий о латышах, литовцах, поляках и даже евреях в гиммлеровской организации убийств. Все они не убийцы от природы и не предатели от извращенности. Еще неизвестно, стали бы они функционерами или нет, если бы на карту была поставлена только их собственная жизнь и их собственное существование. Они чувствовали ответственность лишь перед своей семьей — поскольку перестали бояться Бога, а от мук совести их избавлял функциональный характер их действий» [7, c. 51-52]. Если вернуться к нашей стране, то известно, что кадровый состав ЧК и НКВД тоже был вполне интернациональным. Поскольку Россия являлась и является многонациональным государством, то представители других национальностей, проживающие на ее территории, вносили и вносят вклад в ее историю наряду с этническими русскими. Поэтому тоталитарные тенденции в России едва ли можно объяснить лишь особенностями русского национального характера. На наш взгляд, в контексте нашей темы целесообразнее было бы говорить не о русском характере, а об определенных, коррелирующих с тоталитаризмом, чертах характера россиян как целостной многонациональной общности проживающей в определенных культурных и экономико-политических условиях. Поэтому далее речь пойдет не о русских как национальности, а о россиянах как о политической нации.

Коллективная психотравма и психологические последствия террора
Развивая высказанную выше мысль, следует подчеркнуть, что люди, населяющее современную Россию, — это прямые потомки жертв государственного террора. Конечно же сталинские репрессии и тем более более скрытая репрессивная политика хрущовско-брежневского периода стала подвергаться амнезии на уровне массового сознания, но это не значит, что она не существовала и не принесла своих плодов, которые продолжают действовать и на сознательном и на бессознательном уровне. Как показал опыт психотерапии, паттерны поведения, происхождение которых было забыто, функционируют совершенно компульсивно, и у субъекта зачастую даже не возникает сомнения в их адекватности.
Не будем здесь приводить цифры количества жертв советской репрессивной политики, читатель при желании без труда может найти их самостоятельно. Приведем лишь одно несложное вычисление, для того чтобы представить масштабы воздействия государственного террора на общество и, соответственно, на общественное сознание: Общее число осуждённых за политические и уголовные преступления в 1923–1953 годах составило не менее 40 млн. Если из общей численности населения вычесть лиц до 14 лет и старше 60, как малоспособных к преступной деятельности, то выяснится, что в пределах жизни одного поколения — с 1923 по 1953 г. — был осуждён практически каждый третий дееспособный член общества! [14] Кроме того, следует иметь в виду, что политические репрессии отнюдь не прекратились полностью после смерти Сталина в 1953 г., хотя существенно изменились их масштабы и методы. Т.о., с полным основанием можно сказать, что жители Советского союза — это жертвы коллективной психотравмы, а современное население России — это либо еще выжившие психотравмированные пострадавшие от государственного насилия советского периода, либо их дети, внуки и правнуки. Понятие «коллективная травма» было предложено исследователем последствий катастроф К. Эриксоном в 1977 г. Оно означает, что бедствия, затрагивающие большое количество людей, приводят к изменению картины мира человека не только на индивидуальном уровне — страх продолжает жить с людьми уже после того, как самое страшное завершилось [15].
Каковы же последствия воздействия психической травмы, в том числе психической травмы связанной с политическим и государственным террором? В 20 в. по поводу этого было накоплено достаточно много данных. Так в 1918 г. у людей, побывавших в лагерях для военнопленных, было описано состояние получившее название «болезнь колючей проволоки» [16]. Проявлениями данной «болезни» были подавленное настроение, замкнутость, апатия и др. Апатия рано или поздно приходила на смену страху и ужасу, возникающим в ответ на осуществляемое против человека насилие.
В период Второй мировой войны были описаны изменения в психическом функционировании у узников нацистских концлагерей (В. Франкл, А. Кемпински, Б. Беттельгейм и др.).
В 1967 г. основываясь на опытах, проведенных на животных, М. Селигман сформулировал теорию выученной беспомощности. Эта теория позволяет лучше понять механизм возникновения апатии и бездеятельности у жертв террора.
В 1973 г. Нильсом Бейерутом был предложен термин «стокгольмский синдром». Под данным состоянием понимается автоматический, неосознанный эмоциональный ответ на травму, который неизбежно возникает у заложника террористов. В основе этого эмоционального и поведенческого ответа лежит, в первую очередь, идентификация с агрессором — подобно ребенку, полностью зависимому от родителя, заложник отрицает страдания, причиняемые террористом, и идентифицирует себя с ним, чтобы выжить. Было замечено, что проявления аналогичные «стокгольмскому синдрому» довольно часто можно наблюдать не только в эпизодах преступного насилия, но и в обычной жизни во взаимодействии слабых и сильных, от которых слабые зависят (руководителей, преподавателей, глав семейств и т.п.). Механизм психологической защиты слабых основывается на надежде на то, что сильная сторона проявит снисхождение при условии подчинения. Именно поэтому слабые стараются демонстрировать послушание — они надеются вызвать одобрение и покровительство сильного. Однако самым коварным является то, что этот механизм действует не только на сознательном, но и на неосознаваемом уровне, и, таким образом, человек может не понимать истинных мотивов своего поведения.
В 70е гг. в классификацию DSM-III была введена диагностическая единица «посттравматическое стрессовое расстройство». Под ним стало пониматься состояние, которое возникает в результате единичной или повторяющихся психотравмирующих ситуаций, выходящих за пределы обычных человеческих переживаний, например, когда пациент становится свидетелем убийства, переносит тяжёлую физическую травму, сексуальное насилие, подвергается угрозе смерти. Клиническая картина включает три группы симптомов: навязчивые воспоминания, симптомы избегания, повышенную реактивность.
Психологические последствия политических репрессий советского периода были исследованы крайне мало, что впрочем, совершенно не удивительно, если учитывать политическую и идеологическую ситуацию в СССР. Автор одного из немногочисленных исследований, посвященных этой теме, К.В. Солоед указывает, что даже через много лет после освобождения среди бывших узников сталинских лагерей сохранялся страх за себя и за своих детей. Общество, в котором они жили, оставалось для них неясным и непредсказуемым в своих оценках. Желание поделиться с исследователем воспоминаниями и страх все время находились в хрупком равновесии. Все опрошенные внимательно следили за политическими изменениями в стране, некоторые рассказывали, что у них долгие годы оставался страх того, что могут прийти за ними, или за детьми, и поэтому они вели себя очень осторожно [17].

Патогенез и клиническая картина тоталитарного посттравматического комплекса
Какова же клиническая картина посттравматического состояния, которое мы наблюдаем у современных россиян? На наш взгляд, она складывается из симптомов, которые входят в структуру синдромов упомянутых выше, хотя, безусловно, наблюдается определенная специфика. Это объясняется тем, что на сегодняшний день у большинства наших современников мы имеем дело с последствиями более «мягкой» травматизации, которая осуществлялась посредством передачи негативного опыта от поколения к поколению в виде историй о пропавших или сидевших родственниках, изустно передаваемых негласных правил поведения, которые нужно соблюдать, чтобы избегнуть неприятностей с властными институтами и не попасть в сферу внимания «первого отдела».
Состояние, которое развивается в результате длительного проживания в условиях тоталитарного политического режима, мы будем называть здесь тоталитарным посттравматическим комплексом (ТПК), подразумевая под ним констелляцию паттернов восприятия, эмоционального реагирования и поведения, проявляющихся, когда индивид сталкивается с ситуациями, имеющими значение выражения лояльности или нелояльности существующей государственной власти. На наш взгляд, основными чертами тоталитарного посттравматического комплекса являются: страх перед государственной машиной, избирательное отрицание реальности и нечувствительность к госнасилию, выученная беспомощность и проистекающая из нее социальная безответственность, идентификация с агрессором и замещение объекта агрессии, слабая способность к горизонтальной кооперации.
Данные черты были сформированы, с одной стороны, посредством селекции (т.е. физического уничтожения людей, не желающих их демонстрировать, либо высылки их за границу, либо, как минимум, лишения возможности занимать уважаемый статус в обществе и, соответственно, быть референтными фигурами для других людей), с другой, обучением более податливой массы населения нормам поведения, которые выгодны тоталитарному правлению. А. Солженицын так писал о процессе формирования нового народного характера в России: «Селективным противоотбором, избирательным уничтожением всего яркого, отметного, что выше уровнем, — большевики планомерно меняли русский характер, издёргали его, искрутили. ...
Под разлитым по стране парализующим страхом (и отнюдь не только перед арестом, но перед любым действием начальства при всеобщем бесправном ничтожестве, до невозможности уйти от произвола сменою места жительства), при густой пронизанности населения стукаческой сетью, — в народ внедрялась, вживалась скрытность, недоверчивость — до той степени, что всякое открытое поведение выглядело как провокация. Сколько отречений от ближайших родственников! от попавших под секиру друзей! глухое, круговое равнодушие к людским гибелям рядом, — всеугнётное поле предательства. Неизбежность лгать, лгать и притворяться, если хочешь существовать. А взамен всего отмирающего доброго — утверждалась неблагодарность, жестокость, всепробивность до крайнего нахальства» [8, c. 170-171].
Аналогичную мысль высказывал и советский, а позже российский правозащитник Сергей Ковалев: «Многие успехи успешного менеджера И.В. Сталина были обусловлены едва ли не главным его успехом — селекционным. Сталин вывел, ни много ни мало, новую историческую общность — советский народ. Терпеливый, раболепный, подозрительный, злобно презирающий рефлексии, значит, интеллектуально трусливый, но с известной физической храбростью, довольно агрессивный и склонный сбиваться в стаи, в которых злоба и физическая храбрость заметно возрастают» [18].
На наш взгляд, одна из основных черт тоталитарного комплекса — это обусловленное страхом избирательное игнорирование, либо активное отрицание отдельных аспектов реальности. Еще в середине прошлого столетия стиль когнитивного функционирования тоталитарного человека интуитивно понял и описал писатель Джордж Оруэлл:
«Партийцу не положено иметь никаких личных чувств и никаких перерывов в энтузиазме. ... Недовольство, порожденное скудной и безрадостной жизнью, планомерно направляют на внешние объекты и рассеивают при помощи таких приемов, как двухминутка ненависти, а мысли, которые могли бы привести к скептическому или мятежному расположению духа, убиваются в зародыше воспитанной сызмала внутренней дисциплиной. Первая и простейшая ступень дисциплины, которую могут усвоить даже дети, называется ... самостоп. Самостоп означает как бы инстинктивное умение остановиться на пороге опасной мысли. Сюда входит способность не видеть аналогий, не замечать логических ошибок, неверно истолковывать даже простейший довод, если он враждебен ангсоцу {английскому социалисту — прим. наше}, испытывать скуку и отвращение от хода мыслей, который может привести к ереси. Короче говоря, самостоп означает спасительную глупость. Но глупости недостаточно. Напротив, от правоверного требуется такое же владение своими умственными процессами, как от человека-змеи в цирке — своим телом. В конечном счете, строй зиждется на том убеждении, что Старший Брат всемогущ, а партия непогрешима. Но поскольку Старший Брат не всемогущ и непогрешимость партии не свойственна, необходима неустанная и ежеминутная гибкость в обращении с фактами. Ключевое слово здесь — белочерный. ... В применении к оппоненту оно означает привычку бесстыдно утверждать, что черное — это белое, вопреки очевидным фактам. В применении к члену партии — благонамеренную готовность назвать черное белым, если того требует партийная дисциплина. Но не только назвать: еще и верить, что черное — это белое, больше того, знать, что черное — это белое, и забыть, что когда-то ты думал иначе. Для этого требуется непрерывная переделка прошлого, которую позволяет осуществлять система мышления, по сути, охватывающая все остальные и именуемая ... двоемыслием {Оруэлл также называет эту способность «покорением действительности» — прим. наше} ... Двоемыслие означает способность одновременно держаться двух противоположных убеждений. Партийный интеллигент знает, в какую сторону менять свои воспоминания; следовательно, сознает, что мошенничает с действительностью; однако при помощи двоемыслия он уверяет себя, что действительность осталась неприкосновенна. Этот процесс должен быть сознательным, иначе его не осуществишь аккуратно, но должен быть и бессознательным, иначе возникнет ощущение лжи, а значит, и вины. ... Говорить заведомую ложь и одновременно в нее верить, забыть любой факт, ставший неудобным, и извлечь его из забвения, едва он опять понадобился, отрицать существование объективной действительности и учитывать действительность, которую отрицаешь,— все это абсолютно необходимо. Даже пользуясь словом «двоемыслие», необходимо прибегать к двоемыслию. Ибо, пользуясь этим словом, ты признаешь, что мошенничаешь с действительностью; еще один акт двоемыслия — и ты стер это в памяти; и так до бесконечности..." [19, c. 214-218].

У носителей тоталитарного посттравматического комплекса, т.е. у большинства наших соотечественников, в той или иной степени отмечаются симптомы избегания, связанные с политической информацией, которая представляется им «нелигитимированной» правящим режимом. Это может проявляться в полном отказе интересоваться политическими событиями в стране, либо в уходе от разговоров на эту тему, либо в опоре в разговорах о политике на точку зрения пропагандируемую государственными сми. Приведем примеры. Самая распространенная ситуация, это когда в разговоре звучат утверждения, которые противоречат версии госсми. Нередко, один из собеседников напрягается, что проявляется, в том числе, на телесном уровне, в разговоре на несколько секунд повисает неловкая пауза, и затем он резко меняет тему разговора на какую-либо заведомо нейтральную (например, о погоде, или о котиках).
Второй пример — это диалог, произошедший в психотерапевтическом кабинете. Клиентка: «Сегодня я была обеспокоена, но не собой... Не хочу говорить сейчас чем именно... Я много лет не слежу за новостями. У меня нет телевизора. Когда несколько лет назад в Японии произошла авария на ядерной электростанции, я узнала об этом только через девять дней... А сегодня я прочитала новости. Что-то изменилось во мне. Я как будто стала готова к информации, которая поступает из большого мира...» Ранее эта клиентка рассказывала, что ее мама наставляла ее: «Никогда никому не рассказывай, что думаешь». Как объясняла клиентка, это было связано с историей их семьи — родители матери были репрессированы и отбывали заключение в сталинских лагерях.
Следующий пример. Диалог двух мужчин:
— На Украине идет гражданская война...
— Ну какая гражданская война? Там же российские военные воюют. Об этом уже столько публикаций есть... Если у тебя знакомые военные есть, они сами тебе скажут, что это так. Это военное вторжение России.
— Ну так говорить нельзя... Мы конечно все понимаем. В Афганистане тоже вроде как гражданская война шла... Но говорить, что это военное вторжение нельзя... это по отношению к России непатриотично...
Четвертый пример. Впечатления украинского общественного деятеля Вадима Черного о российских депутатах:
"Украинские депутаты просты и циничны. Закончив публичную речь и сидя в буфете, они говорят правду и нисколько не верят в тот бред, который только что несли с трибуны или в студии.
Русские депутаты совсем иные. Выходя с эфира, они продолжают повторять откровенную ахинею, вроде отсутствия не только русских военных, но и русского оружия на Донбассе. ...
Причем, впечатления идиотов они не производят. Предположу, что это очень глубокий страх, заставляющий их выстраивать для себя альтернативную реальность. Они настолько нутром боятся системы, что отождествляются с ее тезисами совершенно искренне.
В этом жуть общения с ними. Перед тобой не люди, а орки. Они принципиально отличаются от людей отсутствием какого-либо рационального анализа. У нас может быть разная система аксиом, но логика одинакова и у Евклида, и у Лобачевского, и в Тернополе, и в Донецке. У них же нет той самой логики, которая отличает людей от зомби.
Это очень странное ощущение, когда перед тобой человек, сохраняя внешне человеческий облик и человеческие повадки, в самом глубинном смысле ведет себя не по-человечески«
[20].
В последних двух примерах, мы имеем дело с тем, что Оруэлл назвал «двоемыслием» или «покорением действительности». Как в книге Оруэлла, так и в советской и сегодняшней российской жизни двоемыслием в совершенстве владели люди приближенные к власти (или стремящиеся к ней приблизиться), поскольку от этого собственно зависела их карьера и материальное благополучие.
Таким образом, когнитивный стиль человека с ТПК включает в себя паттерны игнорирования информации, которая может вызвать ощущение нелояльности к госвласти, либо, если оно даже возникает, субъект избегает обсуждать его и вызвавшие его инциденты с другими людьми, либо факты, которые могли бы вызвать нелояльность перетолковываются в выгодном для текущих представителей госвласти свете. Что касается избегания и игнорирования тревожной информации, то здесь можно провести параллель с воспоминаниями Бруно Беттельгейма о пребывании в нацистском концлагере: «Чтобы выжить, приходилось активно делать вид, что не замечаешь, не знаешь того, что СС требовало не знать. Одна из самых больших ошибок в лагере — наблюдать, как измываются или убивают другого заключенного: наблюдающего может постигнуть та же участь» [21, гл. 4]. Весь Советский союз, по сути, был большим лагерем, только с мягким режимом содержания. В нем были области, о которых рядовому гражданину знать было не положено, и которые если и обсуждались, то только шепотом. Что касается «двоемыслия», то, как уже говорилось выше, в первую очередь его использовали и используют люди, которые хотят заслужить милость власти. Хотя, вероятно, некоторыми индивидами оно может использоваться бессознательно и вполне бескорыстно просто для того, чтобы избежать внутреннего конфликта с самим собой. Таким образом, личность с тоталитарным комплексом подобна глине в руках гончара — она демонстрирует готовность менять свои мнения и убеждения, ориентируясь на требования властного авторитета. Еще в 40е гг. прошлого века Ханна Арендт отметила: «...Если существует такое явление как тоталитарная личность или ментальность, то ее характерными чертами несомненно будут исключительная приспособляемость и отсутствие преемственности во взглядах» [22, с. 408].
Выученная беспомощность человека с ТПК проявляется в том, что даже если индивид чувствует недовольство или возмущение в отношении поведения властей, он всячески избегает активных действий, приводя для оправдания своей позиции различные объяснения. Наиболее распространенные из них: «Митинги никогда ничего не решали», «Не надо ходить ни на какие собрания и не надо подписывать никакие петиции! А то попадешь на карандаш в ФСБ!», «Не надо злить власть, а то она будет еще более жестокой», «Ну подумаешь, ограничивают свободу слова и свободу творчества, „Тангейзер“ этот запретили, директора уволили с режиссером. Режиссер то все равно был бездарный!.. Ну, погорячились власти немного. Само как-нибудь рассосется. Вот если мне работать запретят, вот тогда я в партизаны пойду!» Впрочем, эти реакции становятся вполне понятными, если мы вспомним опыты Селигмана и модели поведения узников концлагерей, которые своими действиями действительно ничего не могли изменить во внешней ситуации.
Далее то, что касается идентификации с агрессором и замещении объекта агрессии. Одна из заложниц захваченная в Стокгольме в 1973 г. Я.-Э. Улссоном сказала по телефону шведскому премьеру, выбранному посредником при переговорах: «Меня подавляет, что полиция нападет и, возможно, убьет нас ... Ян сидит здесь и защищает нас от полиции». За 5 суток совместного пребывания в банке в качестве заложников жертвы стали лояльны и солидарны с захватившими их преступниками, они стали воспринимать террористов как своих «друзей». Взаимоотношения масс населения и тоталитарных правителей совершенно аналогичны. Не будем здесь приводить примеры из сегодняшней жизни, т.к. они слишком многочисленны и самоочевидны. «...Тоталитарные режимы, пока они у власти, и тоталитарные вожди, пока они живы, пользуются „массовой поддержкой“ до самого конца», — писала Х. Арендт [22, с. 408].
Смещение агрессии на замещающие объекты приводит, в том числе, к самодеструктивности. Напомним еще раз, что по данным ЛЕВАДА-центра в последние годы растет число россиян положительно относящихся к Сталину и оправдывающих сталинские репрессии. Видимую парадоксальность и гротескность этого явления высветила еще Ханна Арендт в середине прошлого века: «Самое тревожное в успехах тоталитаризма — это скорее уж истинное бескорыстное самоотречение его приверженцев. Оно еще доступно пониманию, когда нацист или большевик неколебим в своих убеждениях, видя преступления против людей, не принадлежащих к движению или даже враждебных ему. Но изумляет и потрясает то, что он, вероятно, тоже не дрогнет, когда это чудовище начнет пожирать собственных детей, и даже если он сам станет жертвой преследования, если его ложно обвинят и проклянут или вычистят из партии и сошлют в принудительно-трудовой или концентрационный лагерь» [22, с. 409].
В целом, идентификация с агрессором у лиц с ТПК приводит к такой черте как садомазохизм и ее проявлениям в виде гетеро- и аутодеструктивности.
Отметим еще одну черту характерную для людей получивших воспитание в тоталитарном и посттоталитарном обществе — слабую способность к кооперации. Если возвращаться к истории прошлого века, то в Советском союзе не приветствовалась инициатива не санкционированная сверху. А уж о политической самоорганизации не приходилось и говорить. Это объясняется логикой существования тоталитарных режимов — любая автономная самоорганизация людей является угрозой тотальности власти. Х. Арендт подчеркивала, что тоталитарные движения — это массовые организации атомизированных, изолированных индивидов. Арендт следующим образом описала технологию социальной атомизации в большевистской России: «Массовая атомизация в советском обществе была достигнута умелым применением периодических чисток, которые неизменно предваряют практические групповые ликвидации. С целью разрушить все социальные и семейные связи, чистки проводятся таким образом, чтобы угрожать одинаковой судьбой обвиняемому и всем находящимся с ним в самых обычных отношениях, от случайных знакомых до ближайших друзей и родственников. Следствие этого простого и хитроумного приема „вины за связь с врагом“ таково, что, как только человека обвиняют, его прежние друзья немедленно превращаются в его злейших врагов: чтобы спасти свои собственные шкуры, они спешат выскочить с непрошеной информацией и обличениями, поставляя несуществующие данные против обвиняемого. Очевидно, это остается единственным способом доказать собственную благонадежность. Задним числом они постараются доказать, что их прошлое знакомство или дружба с обвиняемым были только предлогом для шпионства за ним и разоблачения его как саботажника, троцкиста, иностранного шпиона или фашиста. Если заслуги „измеряются числом разоблаченных вами ближайших товарищей“, то ясно, что простейшая предосторожность требует избегать по возможности всех очень тесных и глубоко личных контактов» [22, с. 429].

Выводы
1. Термины «характер», «личность», «национальный характер» представляются неоправданно широкими для того чтобы объяснить предрасположенность конкретного общества или индивида к воспроизводству тоталитарной структуры.
2. Паттерны восприятия, эмоционального реагирования и поведения, способствующие воспроизведению тоталитарной структуры общества в России, свойственные советскому, а ныне постсоветскому человеку, целесообразнее называть тоталитарным посттравматическим комплексом.
3. Эти паттерны поведения необязательно тотальны, а могут касаться только определенных ситуаций и, прежде всего, связаны с демонстрацией лояльности к актуально существующей власти, использующей автократические методы правления.
4. Основные черты тоталитарного посттравматического комплекса — это избирательный страх и отрицание реальности, выученная беспомощность, идентификация с агрессором, слабая способность к горизонтальной кооперации.


1. Vidojevic Z. Tranzicija, restauracija i neototalitarizam. — Beograd, 1997. — 375 s.
2. http://www.levada.ru/31-03-2015/stalin- ... rii-strany
3. Райх В. Психология масс и фашизм. — М.: Изд-во: «Университетская книга», 1997. — 380 с.
4. Фромм Э. Бегство от свободы. — М.: АСТ, 2014. — 288 с.
5. Адорно Т. Исследование авторитарной личности. — М.: Серебряные нити, 2001. — 416 с.
6. Rokeach M., The open and closed mind, N.-Y., 1960.
7. Арендт Х. Организованная вина / Скрытая традиция: Эссе. — М.: Текст, 2008. — С. 52.
8. Солженицын А. Россия в обвале. — М.: Русский путь, 2006 — 208 с.
9. Leites N., A Study of Bolshevism. Glencoe, III.: The Free Press, 1953.
10. Rancour-Laferriere D., The Slave Soul of Russia: Moral Masochism and the Cult of Suffering. New York: New York University Press, 1995.
11. Демоз Л. Психоистория. — Ростов-на-Дону: ≪Феникс≫, 2000. — С. 437-446.
12. Лосский Н.О. Характер русского народа. — Frankfurt am Main: Посев, 1957. — С. 50.
13. http://rpczmoskva.org.ru/wp-content/upl ... ossija.htm
14. Попов В. П. Государственный террор в Советской России, 1923–1953 гг. (источники и их интерпретация) // Отечественные архивы. — 1992. — № 2. — С. 26.
15. Erikson K.T. Everything in its Path. Simon & Schuster Inc., 1978.
16. Vischer A. L. Die Stacheldrahtkrankheit. — Zurich: Folk Verlag, 1918.
17. Солоед К.В. Психологические последствия репрессий 1917-1953 годов в судьбах отдельных людей и в обществе Журнал практической психологии и психоанализа. — 2010, № 4. — http://psyjournal.ru/psyjournal/article ... hp?ID=2604
18. Ковалев С. За идеал ответишь? — Новая газета, № 75 от 15 июля 2009 г.
19. Оруэлл Дж. 1984 — Москва: АСТ, 2015. — С. 214-218.
20. http://www.svoboda.org/content/article/26945228.html
21. http://knigosite.org/library/read/5372
22. Арендт Х. Истоки тоталитаризма. — М.: Центрком, 1996. — 672 с.

Гронский Андрей Сообщения: 9Зарегистрирован: Ср ноя 05, 2014 8:26 pmОткуда: Новосибирск, Россия
Вернуться к началу

util