Badge blog-user
Блог
Blog author
Александр Васильев

Прощание с Ходорковским — 4. ТАЛДЫСАЙСКИЕ СТЕПИ

25 June 2016, 03:10

Прощание с Ходорковским — 4. ТАЛДЫСАЙСКИЕ СТЕПИ

Статистика Постов 27
Перейти в профиль


Я так и не стал большим специалистом в области овцеводства.

Теперь заниматься какими-то теоретическими научными изысканиями поздновато, да и, честно говоря, лень, потому, сразу прошу прощения за то, что могу малость напутать по прошествии почти сорока лет. Впрочем, я и тогда не особо заморачивался. Мне вполне хватало общих сведений. И сам этот род человеческой деятельности представлялся организованным очень рационально и как-то даже по-особому изысканно автономно.

Огромные толпы овец, они же отары, почти весь год в сопровождении всего нескольких задумчивых старцев с деловыми собаками бродят где-то там, то ли по степям, то ли по предгорьям, на коих питаются чем-то съестным в естественных условиях и без всякой помощи человека растущим на земле. Нагуливают шерсть и мясо, а потом с благодарностью отдают все это заботливым хозяевам.

А те несколько месяцев, когда холодно и растительности нет, пережидают в огромных каменных сараях под названием кошара, где, конечно, приходится их чем-нибудь подкармливать, но, похоже, это тоже не большая проблема, как-то особой озабоченности на эту тему я не наблюдал.

Сами кошары, по крайней мере, те, с которыми я имел дело, представляли собой довольно внушительные сооружения, площадью метров 100 на 20 и высотой 5-6. Но и при их возведении не требовалось никакой особой изобретательности. Пара десятков человек забрасывалась на «Кукурузнике» в степь с кувалдами и кручеными ломами.

Сначала они с помощью названных инструментов в бутовом карьере, который делается в степи практически в любом месте, начинают рубить бут, красноватый такой и довольно красивый камень. Куски размером в несколько обычных кирпичей. Когда какое-то количество камня уже добыто, часть людей начинают готовить раствор для кладки.

Это еще проще. Роется яма, засыпается подножной глиной, заливается водой из ручья, время от времени перемешивается, и через сутки раствор готов.

И, наконец, образуется третья, самая уже теперь многочисленная и даже, в какой-то степени, квалифицированная группа, так называемые «кладчики» Они собственно, подбирая камни по форме и размеру, скрепляя полученным раствором, и сооружают стены этой кошары.

Потом придут другие, специально обученные люди, и придумают что-то типа крыши, тоже из достаточно подручных материалов. Или не придумают, есть и такой вариант. Но это уже отдельная история.

То есть, все продумано очень здорово и система способна работать в любой ситуации, в любой точке степи и с любого момента. Для обустройства лагеря достаточно несколько десятков досок, кулек гвоздей и пара рулонов брезента, что завозится в штатном комплекте с ломами и кувалдами. Остальное необходимое у каждого с собой в рюкзаке, так что, сложностей никаких. Почти. Идеалу, как всегда, мешают совершеннейшие мелочи. Две. Люди должны пить. И есть.

Когда ближе к середине семидесятых годов мою бригаду забросили в сердцевину необъятных степей совхоза «Талдысайский» Актюбинской области, об этом как-то не подумали. Вода во фляжках, несмотря на установленный мною жесточайший режим экономии, к вечеру закончилась, и пара ребят, не выдержав, сделала несколько глотков из уже упомянутого местного ручья. На следующий день мне удалось спасти их от смерти, чудом добившись вызова вертолета тогда еще хоть как-то существовавшей медицинской авиации.

В результате дальнейших подвигов я исхитрился достать несколько металлических двухсотлитровых бочек и организовать раз в неделю приезд пожарной цистерны. Бочки были из-под ацетона, как их не отмывай, нагревшаяся до 50-ти градусов за день жидкость пахла мерзейше, но уже не убивала. Так что, с питьем вопрос как-то оказался решен.

А вот с едой было хуже. Небольшие запасы картошки, гречки, лука и хлеба таяли на глазах. Я, правда, уже вроде бы, договорился о возобновлении поставок, но остроты проблемы это не снимало. Двадцатилетние лбы со стальными мускулами и звериным здоровьем после двенадцати часов работы на страшной жаре в карьере к концу недели стали шататься как тростинки на ветру и поглядывать на меня нехорошими глазами. Они не просто хотели жрать. Они хотели жрать мясо.

Единственным техническим и даже почти транспортным средством, имевшимся в моем распоряжении, была выданная совхозом на всякий случай после истории с массовым отравлением полуторатонка марки «Урал —ЗиС», боле известная в народе под именем Захар. С ее помощью мне удалось добраться до затерянного в степи сарайчика, имевшего гордый статус центрального отделения совхоза. Найдя кого-то из главных наших работодателей, я в ультимативной форме заявил протест против хронического недоедания. На меня посмотрели с большим удивлением. Хочешь мяса? Да, пожалуйста. Сказал бы раньше, чего орать-то? Бери сколько нужно, только все проблемы на тебе. Вот накладная на 30 килограммов, езжай, забирай.

Юный, наивный и оптимистичный, я, естественно вскользь оброненное слово «проблемы» пропустил мимо ушей и поехал за мясом по указанному адресу. То есть, конечно, просто в указанном направлении — «часок, наверное, с небольшим в сторону вон тех барханов».

Да, забыл сказать, что со мной был еще Женя Шкатов, тот самый, мой приятель еще Южно-Енисейску, странноватый, мрачноватый и довольно неразговорчивый тип, он когда-то в Свердловском цирке работал нижним силовым акробатом, если кто, конечно, понимает, что это такое. Что-то не сложилось, даже не поймешь толком, в какой жизни, личной или общественной, я же сказал — тип неразговорчивый. Единственной, хоть глубоко затаенной, но для меня на инстинктивном уровне явной его чертой был какой-то едва уловимый криминальный налет характера. И вообще имелась у него странная склонность в любых ситуациях умудрять начать общаться с, если не совсем темными, то, несомненно, не самыми законопослушными личностями. Даже в этих безлюдных степях мне приходилось несколько раз отмазывать его от, казалось, абсолютно на пустом месте возникавших конфликтов с ментами. Впрочем, в тот момент на обозримом пространстве ничего подобного не возникало и в виде миражей.

Поплутали, но, в конце концов, нашли двор, окруженный гнилым забором. По двору бродили пыльные овцы. Посреди крохотный сарай. Поскольку нигде в округе даже намека ни на что иное рукотворное не предвиделось, вошли. За стандартным облупленным конторским столом сидел старый казах. На протянутую ему накладную он даже не взглянул. Видал он такие бумажки. Сунул её в ящик, достал какой-то блокнот с заложенной между двумя верхними листами копиркой, протянул мне карандаш, ткнул пальцем, где расписаться, вырвал и протянул мне копию, кивнул на дверь. Я не сразу понял. Начал было объяснять, нам бы, мол, положенные по документам тридцать килограммов мяса...

Старик, до того смотревший исключительно внутрь себя, не изменяя положения головы наконец сфокусировал свой взгляд на мне и я прочел в нем удивление. «Да,- сказал он, — правильно. По документам. Иди, возьми». «Что взять-то?» — продолжал я проявлять свою сообразительность. Дальше была длинная пауза, а затем предельно подробное и крайне вежливое объяснение: «Овцу». Еще раз кивок в сторону двери и взгляд снова ушел в глубины казахского сознания. Я, наконец, догадался, что аудиенция завершена полностью, и дальнейшая моя назойливость может быть превратно понята. Потому вышел к ожидавшему меня Жене и сказал, что нам надо забрать овцу. Женя, в отличие от меня глупых вопросов не задавал и сразу приступил к делу.

Я не знаю, каким он был артистом. Вообще цирк и в детстве не очень любил. Бывал с мамой несколько раз, но скучал. Однако то, что вытворял тогда нижний силовой акробат, я-то до сих пор имею крайне слабое представление, что это такое, Евгений Шкатов, находилось явно за гранью моих представлений о человеческих возможностях.

Он медленными, казалось, неотвратимо уменьшающимися кругами ходил вокруг предназначенного в жертву животного, после чего неожиданно и молниеносно взмывал в небо на немыслимую высоту и обрушивался на бедное животное хищной птицей сверху, сбоку, сзади, спереди, казалось, со всех сторон одновременно и не давая овце никакого шанса. Но в какое-то последнее, абсолютно неуловимое мгновение овца в полной невозмутимой задумчивости, никуда совершенно не спеша, делала крохотный шаг в сторону, и Женя со всей дури грохался в пыль, смешанную с большим количеством овечьего дерьма, взмывавшую вверх ровно на ту высоту, с которой только что приземлился акробат.

Через некоторое время это мне сильно надоело, и я подключился к представлению. Вряд ли, конечно я двигался и особенно прыгал столь красиво, как профессионал, но точно столь же безрезультатно. Странное наше занятие под палящим солнцем и во всё более антисанитарных условиях продолжалось довольно долго, и мы начали уставать. Тогда, в мгновение вынужденной передышки, я обнаружил, что старик стоит в дверях и, судя по выражению его необычайно оживившегося лица, довольно давно наблюдает за нами. Я разозлил. Я сильно разозлился. Я так разозлился, что старик это мгновенно понял.

Тогда он слегка пригнулся, сделал какое то-то мельчайшее, практически неуловимое движение рукой, и в ней оказались одновременно сразу две задние ноги ближайшей овцы. Сама животина лежала на спине, явно не понимая, как оказалась в столь странном положении и от удивления даже особо не трепыхалась. Надо отдать ему должное, сначала старик сам придирчиво осмотрел товар и только потом, вопросительно-указательным жестом другой руки, предложил его мне. Мой бес, бывший тогда ещё бесенком, но от того не менее вредный, так и подмывал меня под каким-нибудь, обязательно обидным, предлогом потребовать замены. Но и собственная усталость, и, главное, взгляд на вконец замотавшегося обычно стального и несгибаемого Шкатова перебороли мерзость характера. Я утвердительно кивнул.

Спутанную каким-то тут же подобранным обрывком веревки овцу Женя довольно зло, ещё не отойдя от охоты и полный эмоциями собственного унижения, закинул в кузов «Захара» и сам залез туда же. Сказал, что он теперь эту стерву из рук не выпустит, никакого больше доверия этим шибко шустрым и хитрым местным тварям. Но когда через несколько часов мы добрались до лагеря, спустил её на землю Шкатов довольно мягко, почти ласково, как будто они подружились за время этой не самой легкой дороги. То был первый знак судьбы, но я же сказал, что был тогда юным и наивным, потому не обратил внимания.

Приехали мы вечером, когда ребята собрались после работы и даже успели экономно сполоснуться водой из условно питьевой бочки, что разрешалось при условии не больше литра не человека. По-быстрому сварганили имитацию ужина и все стали готовиться ко сну. А овцу привязали к колышку неподалеку, и я о ней вообще забыл за мелкой, но многочисленной вечерней практической суетой. Только уже отключаясь окончательно в звездно-лунном, довольно ярком по меркам средней полосы свете на мгновение обратил внимание, что Шкатов с ещё парой ребят сидят на корточках вокруг будущей баранины и что-то протягивают к её морде. Впрочем, картинка эта тут же исчезла, и я блаженно поплыл, рассматривая уже нечто много более интересное, однако, конечно, не запомнившееся.

А с утра и вовсе стало не до того, всякие производственные проблемы навались. В карьере удобный кусок выработки завалило, пришлось срочно искать нестандартное решение, а проще говоря, наплевать на всяческую технику безопасности и рубить камень на таком откосе, на котором делать это категорически запрещено. С фундаментом одной перегородки ребята накосячили и решили срочно засыпать траншею мелкими осколками, пока я не заметил, а я заметил, но хорошего в этом ничего не было. Сломалась одна из всего трех самодельных тачек, у «Захара» после наших вчерашних путешествий радиатор потек, ещё кое-что по мелочи, короче, подзабыл я про овцу. Но ненадолго.

Двухметровый бородатый красавец Яша Саперович, бывший ресторанный лабух из Питера, был единственным представителем истинной русской интеллигенции в нашей пестрой бригаде. К нему у нас все очень тепло относились ещё и потому, что кроме прочих вполне милых душевных качеств, он обладал прекрасным низким баритоном, которым изредка пел по вечерам про всяких там «пилигримов». Все, за исключением как раз Шкатова. То ли музыку не любил, то ли русскую интеллигенцию, то ли евреев, то ли ещё что, понять сложно, я же говорил, что парень был крайне неразговорчив. Но именно с Яшей молчалив особенно, и хоть откровенно враждебности не проявлял, внутренние законы чтил свято, однако она была заметна. Впрочем, и Саперович Жене отвечал взаимностью, особо в друзья не навязываясь.

А вот Юра Кальников являлся вовсе отдельным субъектом. Самый старший среди нас по возрасту, на самом деле всего лишь в начале четвертого десятка, но тогда казалось, что столько не живут. Военный летчик, которого выгнали из какого-то очень специального подразделения. О причине он говорить не любил, так, изредка и влегкую намекал, будто замешана женщина, но подозреваю, врал. К этому скорее могли иметь отношения редчайшие, но и дичайшие запои, к коим Юра был склонен. А вообще это всё предположения, честнее сказать, что просто не знаю. Знаю только, что Кальникова явно недолюбливал Саперович, а сам Юра заметно сторонился Шкатова. При том, что представлял собой этот бывший летчик классический экземпляр такого высушенного на палящем солнце мужика из самых южных областей России, казалось, только кости и туго накрученные на них жилы, при этом сила совершенно немереная и выносливость фантастическая. То есть эта троица в физическом отношении, несомненно, возглавляла, в общем-то, далеко не хилую остальную компанию, но при этом менее всего органично смотрелась вместе.

И каково же было мое удивление, когда заскочив очередной раз по какой-то надобности в лагерь, я обнаружил этих трех типов пасторально-идиллически усевшимися вокруг очень трогательно смотревшейся среди них овечки. Нет, конечно, задушевно они не беседовали, даже вовсе старались друг на друга не смотреть. Но один, похоже, пытался ей скормить кусок сухаря, второй пододвигал миску с водой, а третий просто время от времени довольно дружески дергал за хвост. Я, естественно, поскольку был разгар рабочего дня, наорал на раздолбаев за тунеядство, они недовольно побурчали что-то, типа, мол, а чего, уже и попить зайти нельзя, но дисциплину нарушать не рискнули и разбрелись по объектам.

Пожалуй, именно с этой, хоть и странноватой, но ведь пустяшной, если серьезно, сценки, я начал, ещё совершенно не осмысливая и не анализируя, но уже фиксировать где-то на периферии внимания признаки некоторого надвигающегося неприятного. Первоначальную троицу, правда, больше не обнаруживал за неуместными занятиями, может, действительно работали, может, хитрили и таились, с них станется, но почти все остальные ребята, вдруг я это отчетливо понял, явно чаще, чем обычно, начали якобы по каким-то надобностям проходить мимо колышка с овцой. И каждый что-то такое норовил учудить, то сунет ей какую крошку съедобную, кто погладит, а кто и просто так постоит с умильной дурацкой физиономией. И, наконец, а услышал, как сперва один, а потом уже и несколько человек вместе зовут овцу: «Машка, Машка, Машка...».

Мне стало окончательно ясно, что дело зашло слишком далеко. Да и время уже, дальше тянуть не имело никакого смысла. Вскипятил кастрюлю воды, изобразил нечто, напоминающее чай, выложил несколько буханок хлеба, остатки повидла из жестяной пятилитровой банки, больше напоминавшего загустевшее машинное масло и ударил молотком по подвешенному к столбу обрезку стальной трубы, что служило у нас сигналом общего сбора. А когда собрались и начали разбирать кружки, обратился к бригаде с пламенной речью.

Хотя, вынужден признать, оказалась она предельно краткой. Я только успел начать объяснять, что хватит валять дурака и надо, наконец, решить, кто будет резать овцу, да что там решить, уже прямо-таки сейчас этим и заняться, поскольку давно пора, как ребята мельком взглянули на меня тусклыми, нехорошими глазами, забрали наспех намазанные повидлом ломти хлеба и демонстративно деловым шагом слиняли в направлении рабочих мест. При этом каждый счел своим долгом пройти мимо Машки и сказать ей что-нибудь ободряющее.

А между тем, и это следует особо подчеркнуть, народ тогда у нас подобрался, если употребить самое мягкое выражение, далеко не сентиментальный. Разный, конечно, но, в основном, всё же тертый, битый и перекрученный, дальше некуда, с биографиями, в которых, подозреваю, а про некоторых и вовсе знаю точно, было много чего гораздо более серьезного, чем убийство овцы. Но резать Машку... Ох, не надо было мне доводить до того, чтобы она получила имя.

Тут может возникнуть резонный вопрос. Относительно меня самого. Сразу предупреждаю, что отвечать на него не стану. Отмечу только, что свою кандидатуру на роль мясника я рассматривал в самую последнюю очередь. То есть тогда ещё не рассматривал совсем. Поскольку у меня оставалась ещё одна надежда. А радиатор «Захара» мы к этому моменту кое-как подлатали

Минутах в сорока езды от нас был немецкий хутор. И там жил самый, что ни на есть, натуральный немец, из тех, высланных, поволжских. Мужик лет сорока с чем-то, жена двое сыновей чуть постарше меня тогдашнего, но полностью пока в папином распоряжении, короче, крепкая такая немецкая семья в прекрасном доме настоящего красного кирпича под роскошной крышей крашенного кровельного железа — всё это смотрелось посреди степи весьма экзотически. Но, судя по всему, прекрасно себя чувствовало. Чем именно они занимались, я особо не вникал, но было понятно, что чем-то тоже связанным с овцами, просто за полным отсутствием иных вариантов. С хозяином я был шапочно знаком, потому, подъехав, без долгих предисловий предложил ему назвать цену, за которую он выполнит обычную для любого местного работу. Немец ответил мгновенно, без раздумий, предельно четко и внятно:

— Деньги не нужны. Отдашь весь ливер. За это я выполню обязательство. Но резать не буду. Не люблю и не хочу.

Я сначала ничего не понял и удивился, при чем тут какое-то обязательство? Но Немец удивился ещё больше:

— Тебе что, с овцой никакой бумаги не дали?

Тут и вспомнил про листок под копиркой, достал его из заднего кармана джинсов, куда автоматически сунул перед обрядом ловли животного, и прочел. А я-то, олух, сразу не понял, что это, оказывается, очень важная бумага с печатью. И под копирку там только моя подпись, а выше неё настоящий типографский шрифт. Текст так и назывался «Обязательство». И расписался я, выходит, в том, что обязуюсь сдать совхозу обратно шкуру и четыре копыта полученной овцы «в соответствующем нормам и стандартам виде». А ежели нет, то ответственность понесу...

Подробности про ответственность я читать не стал, чтобы не портить себе дополнительно настроение ещё и явно проглядывавшими там статьями УК, и так было ясно, что попал. И что без помощи Немца мне тут точно не обойтись, поскольку относительно норм и стандартов возвращения шкуры мне не было известно абсолютно ничего. Но главной проблемы его частичное согласие всё равно не снимало, а все мои попытки дальнейших уговоров он пресек довольно бесцеремонным образом. Просто повернулся и пошел по своим делам.

На обратном пути радиатор всё-таки ещё раз накрылся. Можно было, конечно, начать что-то придумывать, с риском угробить машину окончательно, но я даже маленькой канистры с водой не захватил. А до лагеря оставалось по моим подсчетам всего километров пять, так что решил бросить «Захара» до завтра, чтобы им занялись ребята поопытнее меня в этих делах, благо, такие у нас имелись. Добрался пешком часа за полтора на градусах сорока в несуществующей тени. Подошёл к бочке, глотнул вонючей ацетоновой жижи как ни странно без всякого удовольствия. И вдруг мне всё предельно надоело.

Достал из кармана нож. Был такой очень распространенный, «лисичка» назывался. В любом киоске продавался, рубля два стоил. Складной, по сути перочинный, но я его всегда предельно острым на всякий случай постоянно держал при себе.

Пошел и зарезал овцу. Сделал это не слишком умело, поскольку первый раз в жизни, но сделал. Без физиологических подробностей обойдетесь. Освежевал начерно, оставив «до норм и стандартов» доводить Немцу, мелко нарубил баранину плотницким топором, положил в котел и разжег под ним огонь.

Как последний неприкосновенный запас мне при помощи невероятных ухищрений удалось сохранить до того времени три крупных красных луковицы и пару морковок. А ещё в заветном мешочке имелся пакетик лаврушки и немного зиры. Я не пожалел ничего.

Как обычно в степи, солнце быстро внезапно пошло к горизонту. Но напоследок, хотя, конечно, мне это просто показалось, на несколько минут неподвижно зависло у края ровным полудиском. И тогда, что невероятно при полном безветрии, но так было, во все стороны начал, явственно видимый в дрожащем от напряжения воздухе, растекаться запах от призывно булькающего котла. Я сидел на камне неподалеку, курил и без всякого интереса, да что там интерес, вовсе без всяких эмоций наблюдал, как на фоне немного искусственной, но, несомненно, талантливо выполненной декорации начинают проявляться медленно приближающиеся фигуры.

А впереди всех, классической шеренгой трех богатырей чеканили усталый, не слишком четкий, но безупречно грозный шаг Кальников, Саперович и Шкатов. Ребята шли как сомнамбулы, с каменными выражениями лиц, слегка покачиваясь в такт идущим от баранины волнам и было понятно, что нет сейчас в мире силы, которая способна их остановить.

Я и тогда не гордился своим поступком, и не сожалел о нем, и сейчас не горжусь и не сожалею. Вообще не рассматривал и не рассматриваю его с этих точек зрения. Но иногда вспоминаю. В последнее время всё чаще. Вот и сейчас вспомнил.

Да, сам я Машку не ел.



(Продолжение следует)
util