Badge blog-user
Блог
Blog author
Александр Васильев

Прощание с Ходорковским — 5. «ОХОТА ЖИТЬ» НА КАРЕТНОМ

26 Июня 2016, 20:40

Прощание с Ходорковским — 5. «ОХОТА ЖИТЬ» НА КАРЕТНОМ

Статистика Постов 27
Перейти в профиль
(Продолжение. Смотри начало)



Родители Никиты Трушина к тому времени, как я узнал его, умерли, а сам он заканчивал режиссерский факультет ВГИКа и единолично владел роскошной квартирой в угловом доме на Каретном, рядом с садом «Эрмитаж», месте знаменитом, но не о том нынче речь.

Меня с Никитой познакомил Сережа Устинов, мой друг с первого институтского дня, пятый десяток лет пошел, как мы общаемся, сын знаменитого советского драматурга-сказочника Льва Ефимовича и сам давно человек весьма известный. Я почему и сейчас так подробно, возможно, на чей-то взгляд совсем излишне, рассказываю, и сразу должен предупредить, что собираюсь поступать так же впредь, о том кто есть кто, и каким боком я там рядом оказался? Исключительно дабы снять подозрения во вранье и сделать для желающих более легкой возможность проверки правдивости моих слов.

Довольно естественно, когда у одинокого парня в таком возрасте оказывается в полном распоряжении подобного рода жилплощадь, случай и сейчас не частый, а тогда и вовсе уникальный, на ней довольно быстро образуется большая компания сверстников, живущих жизнью интересной, яркой и даже бурной, но не всегда абсолютно нравственной. Народу постоянно собиралось очень много и весьма разношерстного. Сейчас уже, конечно, не то, что всех, а и большинства не упомню, разве что тех, с которыми потом ещё по жизни привелось общаться, или ставших впоследствии людьми популярными, чьи имена не дали забыть средства массовой информации. Заходили Саша Липницкий, живший в том же доме, и Петя Мамонов, Наташа Галаджева и Никита Тягунов, которого мы тогда называли по фамилии отца Мамлиным, всем из моего поколения известный по знаменитым папиным рассказам Денис Драгунский...

Вот, кстати, по поводу «упомню — не упомню». С тем же Денисом Викторовичем мы с тех пор не общались и даже ни разу не пересекались, но я почему-то очень хорошо его помнил и не только из-за «фамилии на слуху», но и просто он был милый юноша с которым, казалось, тогда в какой-то момент сложились довольно теплые отношения. И вот пару лет назад возникла некая ситуация с похожими текстами в Живом Журнале, мы обменялись комментариями, после чего, раз уж к случаю пришлось, я попросил его зайти ко мне в «профиль», взглянуть на личные данные, не вспомнит ли он меня. Не вспомнил. Но явно старался человек, даже ещё раз написал, что бы я уточнил детали. Я уточнил, но бесполезно. «Помню всё прекрасно — но почему же это я Вас забыл, как это нехорошо...», — вежливо сокрушался Денис. А ведь я его даже как-то в больнице навещал с яблоками и газировкой...

Вообще-то, случай подобной забывчивости в моей жизни не частый, а, возможно, и вовсе первый и единственный, но написал о нем ради пущей аккуратности, дабы кто меня потом не упрекнул в путанице и подтасовках, то есть, с одной стороны, всё проверяемо, а с другой — всякое бывает, не следует делать поспешных выводов.

Впрочем, должен с некоторым смущением признаться, что и со мной такое иногда случалось, кто-то обращается в полной уверенности, будто я должен прекрасно помнить такой-то случай, и интересуется, произвел ли он на меня столь же глубокое впечатление, как на спрашивающего. А я не только упоминаемый случай напрочь забыл, но и самого человека. Мучительно пытаюсь соблюсти правила приличия и изобразить радость узнавания, но сие бывает иногда ещё хуже. Это, собственно, к тому, что мы часто совершенно неверно оцениваем собственную значимость в чужих глазах и вообще в этом мире. Нам-то кажется, а на самом деле...

Ну ладно, заболтался, вернемся к компании на квартире Трушина. Уже упомянул о её разношерстности. Кроме всяких будущих филологов, писателей, киноведов и режиссеров там появлялись личности самые разные, от восточных рыночных торговцев и андеграундных сильно пьющих рокеров, до ребят откровенно криминального оттенка, которые даже успели отмотать небольшие сроки, как, например два Михаила — Лапшин и Черномордик. И вот среди последних был такой Витя Бабкин.

За что именно он сидел, я, понятно, не помню, но вряд ли за что серьезное, скорее всего, элементарно «по хулиганке», но манеры ему зона успела подпортить. А со мной у него получалось общаться как-то без напряга, может, какое-то имело отношение, что он после срока какое-то время прокантовался «на химии» в Актюбинской области, где я некогда работал, случайно общие воспоминая однажды возникли в разговоре, а у таких ребят это, ещё, конечно, не «земеля», но близко и тому и имеет значение обычному человеку совсем не понятное. Поэтому или по какой другой неведомой причине из подкорки, но именно Витя пришел мне в голову, когда году в семьдесят пятом появилась одна идея.

Я тогда уже начал потихоньку и в меру своих скромных материальных возможностей заниматься коллекционированием всякого старья, даже ещё не именуемого гордым словом «антиквариат» и по ходу этих занятий познакомился с рукастыми ребятами, которые реставрировали старинные самовары. У меня у самого уже была парочка, но совсем плохоньких, а хотелось чего-то посолиднее, пытался доставать-обменивать, но всё как-то ничего путного не выкручивалось. И тут эти ребята, глядя на мои мучения, говорят, что ты, мол, Васильев, дурака валяешь, с твоим здоровьем и умением общаться с народом — вообще никаких проблем, поезжай куда-нибудь в глубинку, даже конкретные урожайные места подскажем, набери по деревням какой рухляди, а мы потом на этой основе тебе чего посолиднее изобразим...

Тут у меня, когда выкроилось подходящее время, оказалась на руках свободная, небольшая, но достаточная для реализации затеи сумма, и возникла идея взять в напарники-попутчики именно Витю Бабкина. Он и физически, и стилистически подходил, и развлечься согласился даже не за будущую долю, впрочем, весьма туманную, а за совсем небольшое фиксированное вознаграждение, в основном, по-моему, сорокаградусное, да и в принципе делать ему, похоже, всё равно было совершенно нечего.

Арестовали нас в до боли глухой деревне под Вышним Волочком. То есть это было, конечно, задержание, а не арест, и вообще манна небесная на наши головы. Мы успели скупить у стариков и старушек по трояку или по пятерке штук шесть огромных самоваров и две прялки, загрузили все в неподъемные мешки и стояли с ними у околицы, ожидая хоть какого-то попутного транспорта в сторону цивилизации.

Был поздний осенний вечер, начинался дождь, ночью ожидались заморозки на почве, и предельно быстро нам стало ясно, что не только попутного, не только в нужную нам сторону, но вовсе никакого и никуда транспорта в этой точке планеты в ближайшие много часов не обнаружится. А стучаться к кому-нибудь и проситься на постой в такое время в этих местах — все равно, что пытаться по дороге заскочить в английское посольство помочиться.

И вот стоим мы, предвкушая всю мерзопакостность предстоящего, как вдруг, откуда ни возьмись (действительно, прямо как в сказке), появляется перед нами слепящий фарами «газик», два товарища в форме помещают нас за дверь с сеткой-решеткой, и через час с небольшим мы — в городском отделении милиции самого Вышнего Волочка.

Нашим ангелом-спасителем от ночных заморозков оказался какой-то чрезвычайно бдительный дедушка, который умудрился дозвониться по двадцать лет уже не работавшему телефону из сельпо до города и сообщить о двух явных фарцовщиках. Что такое фарцовщики, не только темный дедушка толком не знал, но и сами забравшие нас милиционеры имели о том весьма смутное представление. Но контекст имелся: иконы, самовары, скупка, иностранцы, спекуляция, валюта, контрабанда, измена родине... Потому так резво «газик» и прислали.

Несмотря на столь позднее время, появился если не сам начальник, то его заместитель, во всяком случае, достаточно высокий для горотдела чин. Давайте, говорит, во всех подробностях о своих преступлениях. Каких, спрашиваем, преступлениях, посмотрите сами, самоваров накупили, домой везем. Вот про это, говорит, преступление и рассказывайте, знаете, сколько такой самовар в Москве в комиссионке стоит, а вы почем покупали? Знаем, отвечаем, что по сорок-пятьдесят на Арбате, а мы по трешке-пятерке брали. Но, во-первых, чтобы его за сорок-пятьдесят поставили, надо его еще до Москвы довезти, краник припаять, дырку залудить, бак выправить, потом очистить от вековой грязи и только потом пытаться продать. Во-вторых, мы пока вообще никому ничего не продавали. А в-третьих, что самое главное, вся эта чушь к делу никакого отношения вовсе не имеет, пусть этот самовар хоть сто тысяч стоит.

Предположим, у вас (это мы к милицейскому начальнику обращаемся), например, есть дома шкаф. И вы продаете его соседу за червонец. Кого при этом интересует, где он и сколько стоит, если и вас, и соседа этот червонец устроил?

Милиционер даже не задумался ни на миг, все это, говорит, чепуха, одно дело мой шкаф и мой сосед, а совсем другое — вы с этими самоварами, потому как мой сосед приличнейший человек, а вы явные фарцовщики.

Правда, в конце концов, после получения от нас письменных объяснений, долгих переговоров с кем-то по телефону и мучительных размышлений, начальник, к ужасу своему и полному недоумению, выяснил, что пока действительно никаким образом никаких законов мы не нарушили. Переночевали в «обезьяннике», что-то там подписали для формы, и нас на том же «газике» до вокзала довезли. Но сам уровень правового сознания не просто обычного гражданина, но даже милиционера того времени здесь весь как в капле воды.

Но закончить эту часть истории мне хотелось бы не констатацией уровня милицейской психологии, несмотря на всю его характерность и необычайную распространенность до сих пор, и не описанием действительно чудесного коллекционного тульского самовара, который появился у меня в результате описанного мелкого приключения практически бесплатно. А несколькими словами о человеке, с квартиры которого данный сюжет начался.

Дипломной работой во ВГИКе Никиты Трушина был художественный короткометражный фильм по одному из самых моих любимых рассказов Василия Шукшина «Охота жить». В фильмографии экранизаций произведений писателя этого кино нет, но я видел его собственными глазами. И оно мне даже, в основном, понравилось. Однако там существовала одна проблема, из-за которой Трушину никак не удавалось защититься.

Если кто помнит, а нет, так очень рекомендую перечитать, рассказ крохотный и великолепный, так вот там финал предельно безрадостный. Беглый уголовник подлым выстрелом в затылок убивает старика, своего благодетеля, засыпает труп снегом и говорит: «„Так лучше, отец. Надежнее“. ...Когда солнышко вышло, парень был уже далеко от просеки. Он не видел солнца, шел, не оглядываясь, спиной к нему. Он смотрел вперед. Тихо шуршал в воздухе сырой снег. Тайга просыпалась. Весенний густой запах леса чуть дурманил и кружил голову».

Но хоть рассказ и опубликован, и широко известен, институтская комиссия говорила, что проза уважаемого писателя, это одно, а в студенческом советском кинематографе не может быть столь пессимистического финала, поскольку это категорически противоречит всем принципам социалистического реализма. Никита упирался, пытался как-то договориться, но всё оказывалось бесполезно, и уже сам по себе диплом оказался под угрозой, как кто-то из опытных стариков дал дельный совет. Ты, говорит, сними ещё одну сцену буквально на несколько секунд. Типа, по следам убийцы на лыжах бегут героические милиционеры и всем сразу понятно, что вот-вот преступника настигнет заслуженное возмездие. А потом, если захочешь кому показать и чтобы не было стыдно, просто отрежешь ножницами этот кусок, и всех делов.

Никита так и поступил. Диплом защитил. Больше я его никогда не видел. Только через несколько лет случайно услышал, что он каким-то чудесным образом сумел свалить во Францию. Далее по жизни фамилия его только однажды попалась мне в примечаниях к изданию дневников покойного Валерия Золотухина «Знаю только я», где находилось лаконичное определение-уточнение: «Трушин — эмигрант, диссидент».



(Продолжение следует)
util