Badge blog-user
Блог
Blog author
Александр Васильев

Прощание с Ходорковским. ИНТЕРМЕДИЯ ПЕРВАЯ, ИССИНЯ-ЧЕРНАЯ

26 Июня 2016, 20:56

Прощание с Ходорковским. ИНТЕРМЕДИЯ ПЕРВАЯ, ИССИНЯ-ЧЕРНАЯ

Статистика Постов 27
Перейти в профиль
(Продолжение. Смотри начало)



Это сейчас под метр восемьдесят — не рост, а так, недоразумение. В середине 60-х, в классе, не буду хвастать, не первым, конечно, всегда какая-нибудь дылда обязательно встревала, но вторым-третьим по росту обычно в шеренге оказывался. И достиг я этой длины примерно годам к четырнадцати. Мать посмотрела, посмотрела, с высоты ее крохотного роста сынок, видимо, казался совсем уж гигантом, и почему-то сделала для меня в тот момент крайне не логичный вывод. Решила, что надо купить ребенку костюм.

Вообще-то мне много чего было надо. Особенно, например, коньки. То есть не просто коньки, некую старенькую дрянь, нашедшуюся у соседей в кладовке я как-то умудрялся еще приспосабливать, но появляться на ней в ЦПКиО становилось всё более стремно, такое снаряжение лишало меня многих боевых преимуществ при разборках на скоростях. А тут уже в продаже появились чешские полусапожки за восемнадцать рублей и к ним, при определенном упорстве и везении, можно было достать еще и ленинградские лезвия «Экстра» за червонец...

Но это мы пока всё оставим, а то я никогда не вернусь к костюму. Так вот, лично мне костюм был совершенно не нужен. Но существовали определенные ситуации, угадываемые мною по выражению ее глаз, в которых я с матерью предпочитал не спорить. И в данном случае, раз она пришла к такому странному решению, что мальчику при таком росте обязательно нужен костюм, значит, пускай будет костюм.

В чем я ходил до этого, рассказывать сейчас в подробностях не стану, возможно, как-нибудь другой раз. И, думаю, это «в другой раз» мне придется произнести еще неоднократно, так как очень сложно рассказать о костюме отдельно, всегда по дороге за что-нибудь интересное цепляешься, но поскольку уж поставил перед собой конкретную задачу, буду ее тупо выполнять. Сегодня главное у нас — это костюм, его и постараемся придерживаться.

Одним из последних посещений Москвы, перед тем как переехать в столицу окончательно или, по крайней мере, начать гордо называть её местом постоянной прописки, я взял мать под руку и пошел в магазин. По моему, это была «Большевичка» на Горького, в районе Белорусского, но сейчас зуб не дам, возможно, что-то с годами уже и перепуталось. Вышли мы оттуда быстро и согласованно, но по разным причинам. Мать сказала, что минимальные семьдесят пять, за которые там можно было приобрести соответствующее изделие, это для нее неподъемно, а я заявил, что и самый дорогой костюм из этого магазина не надену даже под страхом смертной казни.

По итогам недолгих, помнится, не более чем двухнедельных дебатов, наша семья пришла к определенному соглашению. Я получил на руки пятьдесят рублей в обмен на обещание, что максимум через месяц представлю себя в самом настоящем костюме. Такая свобода действий дана была мне, естественно, не просто так. Для нее имелись определенные основания.

За несколько лет до того мы шли с отчимом по Арбату, и вдруг он увидел на како-то балконе клетку с огромным попугаем. Отчим был человек крайне своеобразный и мало что могло когда остановить его в удовлетворении собственного любопытства. Он немедленно вычислил, к какой квартире может относиться балкон и потащил меня выяснять подробности личной жизни уникальной по размерам птицы. Нам открыл дверь предельно подозрительный и недоверчивый старик, который довольно долго не мог понять, что нам нужно. Но когда действительно осознал и поверил, что моему отчиму просто жизненно необходимо узнать всё, что только может иметь отношение к этому замечательному попугаю, мгновенно стал лучшим другом нашей семьи и не отпускал нас несколько часов, поил чаем и рассказывал, рассказывал...

А еще во время этих рассказов выяснились две подробности. Во-первых, до войны старик жил в Харькове на одной улице с семьей родителей отчима и даже как будто их немного знал, во всяком случае, слышал фамилию, во что, кстати, можно поверить, так как отец отчима в те годы был очень известным в городе инженером. А, во-вторых, совсем уже разоткровенничавшись, под конец Абрам Семенович признался, что, несмотря на свои преклонные годы так и не смог излечиться от страшного, преследующего его с юности, криминального порока. Он дома, в строжайшей тайне от фининспектора, потихонечку шил. Не что-то там, конечно, уж такое особое, больше даже и вовсе по мелкому ремонту, ну, от силы перелицовке и, конечно, исключительно знакомым или по самой серьезной рекомендации, но всё-таки на корм попугаю хватало.

Так в нашу жизнь вошел человек, которого мы иногда в разговорах упоминали как «знакомого московского портного», и это даже придавало нам самим определенную дополнительную солидность, потому что тогда отнюдь не каждый мог похвастать, что у него есть знакомый портной, тем более, московский. Впрочем, в практическом отношении мы этим знакомством особо не злоупотребляли, даже когда бывали в столице. Что можно было перелицевать, и до того давно было перелицовано, а дырку зашить или там бахрому на истрепавшихся рукавах подрезать, это у нас и сам каждый мог без проблем. Однако несколько раз именно я услугами Абрама Семеновича пользовался. В частности, именно он вставил мне гигантские клинья в какие-то штаны, когда появилась мода на широченный клеш, и он же убедил не украшать этот клеш цепочкой от сливного бачка, на чем я изначально настаивал, но за что впоследствии был искренне благодарен.

Я всё это рассказал, чтобы вы поняли, мать дала мне деньги не просто так, под голословные обещания, а, имея в виду, что все-таки воспользуюсь услугами именно «знакомого портного». Что я, на самом деле, вскоре и сделал, заявившись к нему с купленным в знаменитом арбатском зоомагазине, как раз напротив его дома, кульком попугаичьего корма.

Тут следует, видимо, упомянуть, что, несмотря на как будто должные проявиться в третьем поколении художнические гены, рисую я до сих пор ужасно, от внешнего вида моих произведений многих профессионалов просто тошнит, но, как ни странно, очень понятно. По моим рисункам даже неоднократно возводили довольно сложные сооружения, предпочитая эти каракули строгим рабочим чертежам. Но это было позднее, а тогда я нарисовал Абраму Семеновичу всего лишь костюм, который по моим эстетическим воззрениям того времени я согласился бы носить. Старик был стальной, иначе бы столько лет не прожил, он даже глазом не моргнул, только что-то там прикинул, пошевелил губами и написал мне на бумажке, сколько следует купить ткани.

Подробности опустим, главное, что не через месяц, конечно, с некоторым опозданием, но во вполне приемлемые сроки произведение портновского искусства было готово. Представляло оно собой следующее. Штаны с широким, под офицерский ремень, поясом, в обтяжку до колена, а дальше, естественно, расклешенные до тридцати сантиметров и срезанные «под каблучок». И двубортный приталенный то ли китель, то ли бушлат почти до колен с высоким стоячим воротничком и двумя глубочайшими разрезами сзади. И всё это из того предельно темного синего сукна, из которого понимающие люди только и шьют по-настоящему черные костюмы. Белый подворотничок, предусмотрительно заранее купленный в «Военторге» я пришил самостоятельно и в таком виде вернулся домой.

Надо отдать матери должное. Она не сказала ни слова. Но с тех пор более никогда разговора о моей одежде не заводила до самой своей смерти. Надевал я этот костюм три раза.

Первый — на съемку новогодней телевизионной программы, куда меня позвали после девятого класса как молодое дарование. Перед началом записи ко мне подошла очень вежливая женщина, помощник режиссера и передала просьбу самого режиссера позволить меня переодеть во что-нибудь другое из костюмерной. При этом, даже несколько извиняясь, объяснила, что сам режиссер как бы и не очень против, но Федор Чеханков, а он там был ведущим, категорически отказывается появляться в одном кадре с человеком в таком одеянии. Я абсолютно без всякого гонора, а исключительно по простодушию, посоветовал им сменить ведущего на менее нежного и трепетного. Что удивительно, больше меня не трогали, Федор, правда, действительно, на площадке старался держаться от меня подальше, но в принципе передачу записали без особых проблем, и в таком именно виде она и вышла на первом канале в Новогоднюю ночь начинающегося 1971 года.

Второй раз я появился в костюме на выпускном вечере. Директор школы, дважды контуженый Герой Советского Союза, святой человек Николай Николаевич Воробьев, благодаря которому я вообще чудом в свое время только и умудрился получить аттестат о среднем образовании, прослезился на плече моего кителя. И признался, как рад, что чутье фронтового разведчика его очередной раз не подвело, когда он брал меня практически с «волчьим билетом», разглядев в глубине обманчиво штатской разгильдяйской души истинную офицерскую основу.

Третий раз костюм показался в свете на «посвящении в студенты». К нему я надел дополнительно белые лайковые перчатки, поверх одной из которых безымянный палец левой руки украшал старинный серебряный перстень с агатом. Еще этими перчатками я держал изящную тросточку с набалдашником слоновой кости, а под китель, специально по этому случаю фривольно не до конца застегнутый, облачился в черную рубашку с кружевным кремовым жабо. Предстал я во всей этой красе небрежно скинув на банкетку в роскошном колонном зале института легкое белое пальто до полу в тонкую черную полоску с черным же бархатным шалевым воротником.

Откуда я взял названные прибамбасы, вновь опущу, по уже ни раз названным причинам. Да это и не особо важно. Главное, меня не только не выгнали, но, что было несколько обидно, особого внимания никто не обратил, у одного парня сзади на штанах во всю длину чернилами были написаны крест на крест фамилии Даниэля и Синявского, так даже и ему никто слова не сказал.

А вскоре я заработал деньги на свой первый «Левис» и про костюм забыл окончательно. На этом по сути для меня закончилась эпоха семидесятых. Дальнейшая судьба кителя-бушлата мне не запомнилась, пропал, скорее всего, во время очередного переезда, я тогда любил частенько менять место жительства налегке, не сильно утруждая себя перевозкой надоевших и не самых нужных вещей.



(Продолжение следует)
util