Badge blog-user
Блог
Blog author
Александр Васильев

Прощание с Ходорковским — 9. ДОРОГА НА АЛЬКАТРАС

27 Июня 2016, 18:15

Прощание с Ходорковским — 9. ДОРОГА НА АЛЬКАТРАС

Статистика Постов 27
Перейти в профиль
(Продолжение. Смотри начало)



И вот году в восемьдесят восьмом я собрался, наконец, посетить Америку. Представить себе все круги ада, которые представлялись тогда гражданину необременительным чистилищем на пути в рай, что требовалось пройти для претворения в жизнь этой простенькой задачи — «посетить Америку», нынче практически сложновато. Я и пытаться не стану, это на другой, крупноформатный эпический объем рассчитано, нынче не потяну.

Упомяну лишь, что начинать следовало с получения «приглашения», желательно от близких родственников, что уже само по себе для большинства являлось препятствием непреодолимым. Впрочем, проскакивали иногда и иные варианты. И далее многомесячный тяжелый труд, включающий такие забытые, но крайне увлекательные сюжеты, как получение заграничного паспорта, совершенной сегодня экзотики для большинства — выездной визы, ночных очередей с ежечасной перерегистраций в списках на обмен валюты... Нет, нет, слишком много ещё осталось впечатлений и неумерших эмоций, надо затормозить, а то действительно мы утонем в подробностях. Короче, я уже почти совершил всё необходимое, и до отлета, если далее пойдет столь же удачно, оставался какой-то месяц-полтора.

И тут мне позвонил Боря Григорянц, человек для меня всю жизнь загадочный. Возраста совершенно непонятного, но явно старше среднего по нашей компании, он, собственно, и в компанию толком не очень входил, хоть и присутствовал довольно часто, однако исключительно как старый друг Аркаши, некая смесь наставника и оруженосца. И всё-таки главной странностью было не это, а то, что он не пил, то есть, ни то, что мало или редко, а просто никогда и не капли, а так же не играл в карты и не был подвержен любым иным распространенным среди нас пороками, разве что кроме излишнего пристрастия к женскому полу, да и то, где-то там на стороне, вне нашего круга. Естественно, что после Аркашиного отъезда я Борю не видел и не слышал, мы без Стариковского никогда и не общались, а тут вдруг Боря обращается с просьбой. Но, понятно, и на сей раз не собственной, а по сути Аркашиной, хотя совсем уж прямого отношения к нему не имеющей.

Был и ещё в свое время у меня один круг знакомых, даже не совсем отдельный, а как бы подразделение. Поскольку туда входили и ребята и из относительно постоянной моей компании, тот же Петя Кернер или Аркаша, и какие-то странные молодые люди, вовсе непонятно чем занимающиеся, большинство из которых при первой возможности уехало из страны, и, довольно неожиданно, личности уже тогда вполне известные, например, Женя Маргулис.

Кстати, у меня о нем осталось одно смешное воспоминание. Буквально через пару минут после начала совместного распития спиртных напитков он пристально в меня вгляделся и утвердительно заявил: «Мы точно где-то виделись, а ты такого-то знаешь?» На самом деле, мы точно нигде не виделись, то есть я-то его видел на концертах, но он меня там рассмотреть никак не мог, однако «такого-то» и вправду знал. Тут Женя подозвал свою жену на помощь, и они вдвоем нашли ещё кучу наших общих знакомых, вплоть до даже достаточно близких приятелей. После этого Маргулис, хоть и остался предельно доброжелателен, однако явно потерял ко мне первоначальный повышенный интерес, произнеся под конец оживленного, но краткого общения с некоторой тоской в голосе: «Ну, никак не встретишь в Москве человека совсем уж постороннего...»

Собирались обычно в крохотной квартирке где-то на окраине у Мишки Федорова, не помню уж сейчас кого именно приятеля, чей след я давным-давно потерял на бескрайних просторах Калифорнии. И вот там иногда появлялась совсем уж по возрасту, лет на десять старше меня, из общего ряда выделявшаяся, во всех отношениях интересная женщина Галя Юркова. Ещё её иногда называли Данелия, и я знал, что она как будто действительно жена Георгия Николаевича, но этот вопрос никогда не обсуждался и самого великого режиссера я тоже в глаза не видел. Сказать, что у нас с Галей сложились дружеские или хотя бы приятельские отношения, никак нельзя, но общались так, нормально, по-доброму, в какой-то период даже относительно регулярно.

Потом я вовсе потерял её из виду, правда, совсем незадолго до описываемых событий кто-то из общих знакомых пригласил на премьеру её фильма «Француз» с Шакуровым, Симоновой, Ярмольником и ещё кучей тогдашний и будущих звезд отечественно кинематографа. Оказалось, Галя тоже приличный режиссер, фильм, хоть успеха большого не имел, но мне очень понравился. Однако саму Юркову-Данелию я на том показе то ли не застал, то ли просто не подошел, короче, общения к тому времени уже никакого не было.

И вот звонит Боря и говорит, что, оказывается, у Гали есть сын Кирилл, молодой художник, который стал подавать большие надежды, а Аркаша договорился, что какая-то известная галерея в Сан-Франциско готова выставить его работы. Дело за малым, доставить картины а Америку, что Стариковский через Борю и просит меня сделать, если, мне, конечно, не трудно, а все сопутствующие сложности по вывозу Боря берет на себя.

Как полный тогда в подобных делах веник, я легкомысленно согласился. Сразу же выяснилось, что про сложности было сказано не зря. Оказывается, на каждую картину нужно получить отдельное экспертное заключение специальной конторы при Министерстве культуры, дающее право на вывоз произведения искусства за рубеж. Находилась она тогда недалеко от Маяковки, почти на углу улицы Чехова и Садового кольца, там во дворе, за бывшим магазином «Мелодия» какой-то убогий флигель. Мы договорились встретиться с Борей на месте, я приехал заранее, занял очередь, тут он появляется — батюшки светы! Еле тащит огромный ворох, какие-то тубы, папки, упаковки, нечто невообразимое, я увидел и обомлел, как же я всё это поволоку?

Но, как человек слова, пообещав, уже не мог отказаться, раньше надо было думать, а не тупым благородством щеголять. Впрочем, разглядев ужас в моих глазах, Боря постарался успокоить, сказал, что уже обо всем договорился, ждать особо не придется, меня сейчас вызовут, и он всячески постарается мои усилия минимизировать, мне самому почти ничего делать и не придется. Главное, предупредил, ты там внутри никаких вопросов не задавай, только отвечай, если спросят, а я тебе потом про всё дальнейшее сам объясню.

Не стану излишне клеветать от до сих пор не до конца прошедшего раздражения, но, хоть и не так гладко, но что от него зависело Боря действительно исполнил по максимуму. Через несколько минут высунулась из-за двери голова и произнесла магические в СССР слова: «Васильев, пройдите по предварительной записи». Мы еле протиснулись со всей своей поклажей к столу одной из сидевших в помещении дам и разложили перед ней принесенное богатство. Она всё пронумеровала, переписала, особо тщательно проверила мои выездные документы, вручила мне какую-то солидную бумагу с печатью, и, мне показалось, нарочито ни разу не взглянула даже в сторону Бори. А он тоже странновато отводил глаза, хотя они у него обычно автоматически застревали с жестко фиксированным прицелом на любой особи женского пола, абсолютно не зависимо от возраста и внешности. Из чего я сделал вывод, что выводов мне делать никаких не следует. Забрал бумагу и вышел. Боря её у меня немедленно отнял и пообещал более не тревожить до самого вылета.

Сделал как сказал. В день отлета приехал на машине, отвез меня в Шереметьево, там опять же сам, принципиально не давая мне поучаствовать, допер всё-таки значительно компактнее, чем прошлый раз упакованные картины в нескольких довольно тонких, но всё равно неудобного размера метр на полтора, если не больше, дерматиновых коробках до таможенной стойки. Туда вызвали специального по такому нестандартному багажу человека, на него Боря тоже старался не смотреть, как и он на Борю, но все действовали чрезвычайно ловко, видать документы оказались оформлены идеально, и ничто остальное не вызывало малейших нареканий. Короче, до этого момента всё шло идеально, я почти злиться на собственное мягкосердечие и покладистость перестал. Но дальше сопровождающих в любом случае не пускали, потому, оставшись без подмоги один на один с этими идиотскими упаковками, вновь злиться начал довольно скоро.

Всё дело в том, что Боря попросил ни в коем случае не сдавать картины в багаж, там их могли повредить, а постараться объяснить ситуацию и попытаться провести в салоне как ручную кладь. Собственно, договориться, потом поясню причину, оказалось очень просто, но таскать чертово искусство пришлось с собой до самого самолета, а это утомляло и бесило. Впрочем, когда разместились и пошли на взлет, стало совсем понятно, почему никто не возражал на счет картин в салоне. Восемьдесят шестой «Ил» рассчитан на триста с лишним человек, а пассажиров набралось от силы десятка три-четыре, так что свободного места оказалось сколько угодно.

В Шенноне народу добавилось, однако не сильно. А поскольку пересадили и вовсе на огромный «Боинг», то стало ещё свободнее, хоть спи на трех креслах сразу, хоть в футбол играй, никому мои картины не мешали.
Вообще весь полет принципиально отличался от моего первого и до того единственно отъезда за границу в день открытия московской Олимпиады, когда я отнюдь не был до конца уверен в существовании этой самой заграницы, сильно подозревая, что её придумали кэгэбэшники для собственных подлых целей. Тут я уже точно знал — Новый Свет существует, и на том Свете ждут меня родные люди, приятели и добрые знакомые.

Правда, перед перелетом через Атлантику произошел один не совсем приятный эпизод. Я пользуюсь самолетами с бессознательного детства, потому летать не боюсь. Но уже упоминал, что не умел плавать и в связи с этим приобрел странную фобию. Меня нервирует полет над водой, я опасаюсь не разбиться, а как раз наоборот, остаться живым при падении и потом утонуть. Дурость, конечно, полная, как, впрочем, и все остальные фобии, но от этого не сильно легче.

Однако на внутренних рейсах проблема вставала не часто, были всего несколько маршрутов, когда самолет заходил на посадку со стороны моря, но всего несколько минут, так что, ничего страшного. И перед Америкой я, в общем-то, осознавал, какой путь над океаном предстоит одолеть, и гнал от себя эту мысль старательно. При помощи нескольких рюмок водки в Шереметьевском буфете мне это почти удалось. А в Шенноне, уже в «Боинге», на невиданном ранее большинством наших людей в самолетах киноэкране вдруг пред самым взлетом показали фильм на тему, как себя вести, если после авиакатастрофы окажешься в воде посреди океана. Очень, знаете ли, такое впечатляющее произведение с самыми яркими поворотами сюжета, вплоть до взаимодействия с акулами при их возможном появлении. Я внимательно ознакомился, после чего полностью осознал, насколько все мои попытки успокоить себя какими-то жалкими несколькими рюмками были смешны и ничтожны. По-моему, даже ничего вслух не произнес, опытная стюардесса всё прекрасно поняла по моему виду и первую бутылке «Столичной» притащила самостоятельно. Правда, остальные мне пришлось далее просить, но, надо отдать должное экипажу, отказа не встретил ни разу.

Когда в соответствующем состоянии и настроении я приземлился в аэропорту Кеннеди и вышел в зал, то первым делом по отечественной привычке решил раздобыть себе свободную тележку, чтобы поудобнее разместить обременительную поклажу. Неожиданно увидел целый ряд совершенно спокойно стоящих у стены очень больших и удобных телег, подошел к последней и потянул на себя. Она не поддалась. Попробовал ещё. Опять неудача. Тогда я поступил привычно, точно так, как, например, делал в подобных случаях на мотыгинской пилораме, если заедала какую-то деталь. Расставил ноги пошире, нашел упор для левой руки, тут подвернулся некий пригодный для этого столбик, а правой намертво вцепился в ручку тележки и дернул со всей дури. Естественно, как обычно, победил. Позднее выяснил, что там просто в какой-то автоматик надо было сунуть доллар, и он мне отдал бы тележку добровольно, но тогда было не до таких мелочей.

Да, ещё забыл сказать, что кроме этих чертовых картин у меня имелся и собственный багаж в виде максимального по тем временам размера «дипломатки» с, пардон, трусами, носками и парой рубашек. И туда же я положил предметы, которые мне прошло в голову привести брату в подарок. Следует заметить, что мой двоюродный нью-йоркский братик Левочка -человек практически не пьющий, но он всё-таки на половину армянин и я от большого ума решил, будто пара бутылок армянского трехзвездочного (максимальный объем разрешенного к вывозу), ему в любом случае не повредят. Их и засунул в «дипломатку».

Но пока воевал с тележкой, потом загружал туда упаковки с картинами, ненадежные замки производства каких-то левых цеховиков неожиданно расстегнулись, бутылки выпали, разбились, в пространстве начал стремительно распространяться манящий запах хорошего московского ресторана после полуночи, а я стал оглядываться впервые несколько растерянно.

Ко всему, вокруг меня, еще с момента победы над тележкой, постоянно назойливо кружила какая-то толстенная униформенная негритянка метр ростом и необъятной задницей, от которой мне приходилось постоянно отмахиваться, стараясь не задеть, поскольку я с ужасом понимал, что от малейшего толчка она может просто покатиться как кегельбанный шар, и её уже потом ничем не остановишь, сметет всё на своем пути. Короче, ситуация складывалась аховая.

Но тут, наконец, подскочил встречающий брат, вцепился одновременно в меня и в багаж, и почти насильно поволок к выходу, весьма убедительно уверяя, что самый сейчас лучший вариант поведения — линять отседова как можно быстрее, тем более, что машина припаркована у самых дверей в неположенном месте и можно дополнительно нарваться ещё и на жуткий штраф.

Правда, я сделал слабую попытку возразить, мол, а как же таможня, паспортный контроль или что-нибудь подобное, необходимое иностранцу при въезде в СЩА? Но Левочка к счастью умудрился очень коротко и доходчиво объяснить, что все возможные препятствия я уже сумел успешно преодолеть в лице, оказывается, той самой шарообразной негритянки, которая в панике исчезла в момент, когда вдребезги разлетелась по полу вторая бутылка коньяка. В общем, нам удалось эвакуироваться до того, как власти успели мобилизовать силы и применить карательные санкции.

Про Нью-Йорк сейчас рассказывать не стану, как-нибудь в другой раз, но через неделю, когда я собрался в Калифорнию, и брат отвез меня в аэропорт, только там, перед стойкой регистрации мне стало окончательно ясно, что пруха закончилась. Компания какая-то приличная, по-моему «Дельта», а вот самолет оказался весьма скромный, типа нашего «Ту-104», если не меньше, и забитый под завязку. Так что мне сразу сказали, или сдавать всю поклажу в багаж, или без всяких «или». Трогательный мой братик пытался на безупречном своем американском достучаться до сердец непреклонных авиаторов, прочтя небольшую лекцию и значимости и проблемах современной русской живописи, но был послан столь же категорично, как и я, всего лишь грубо матерившийся без всякой патетики и смысла.

Наконец эта безобразная сцена надоела стоявшему неподалеку двухметровому негру в униформе. Он, видимо оценил, с кем из нас есть смысл иметь дело, подошел, нежно под локоток отвел меня за колонну и быстренько на пальцах объяснил, что по серьезным вопросам здесь следует обращаться не к каким-то там белым летающим придуркам, а к нормальным реальным пацанам соответствующего цвета. А цена проблемы всего пятьдесят долларов, даже говорить не о чем. Я предложил двадцать. На самом деле гигантские тогда для меня деньги, две упаковки магнитофонных кассет «Сони», около двухсот пятидесяти рублей на родине, полуторамесячная зарплата приличного инженера.

За что особенно люблю подобных парней в любой точке мира — они моментально разбираются в ситуации с платеже и способностью, и готовностью, мы тут же договорились на тридцатнике, я не успел ничего более сообразить, как громила схватил мои картины и исчез в глубине таинственных коридоров аэропорта имени Кеннеди. Оставалось прекратить дергаться и надеяться на лучшее.

Что оказалось вернейшим решением, поскольку лучше я не смог бы придумать и теоретически. В самолете обнаружил, что мои коробки уже стоят в самом видном и лучшем месте, возле кабины пилота и максимально мешают всем, кому только можно. Однако это не вызывало у экипажа ни малейших вопросов, казалось, что только так они всегда и летают.

А во Фриско, едва подали трап, в салон протиснулся близнец нью-йоркского негра, если бы я верил в телепортацию, так и вовсе решил, что это он и есть, сграбастал картины, невероятным образом безошибочно нашел меня взглядом и кивком велел следовать за ним. Дотащил багаж до машины встречающего меня Аркаши и на прощанье удивленно-отрицательно покрутил головой в ответ на вопрос, должен ли я ещё что-нибудь. Ну, маму же вашу, и начерта они себя переименовали в афроамериканцев?..

Собственно, на этом эпопея с творчеством подающего большие надежды художника Кирилла Данелия лично для меня полностью закончилась. Я мельком слышал, что он добился впоследствии больших успехов, и его работы представлены в крупнейший галереях, вплоть чуть ни до Третьяковки. Не знаю. Не видел. Меня, кстати, ни тогда, ни до сих пор никто не поблагодарил за этот вклад в развитие современного искусства. И даже тридцатник не вернули.

А с Аркашей мы тогда знатно погудели несколько дней на берегу знаменитого залива. Стариковский, сколько тогда, точно не помню, но по всему выходит, очень недолго, год-другой только как перебрался в Штаты и был пока беден, как церковная мышь, не местная даже, а ещё отечественная, советская. Но что-то мы наскребли и флот не опозорили. В последний день перед отлетом к Петьке Кернеру в Лос-Анджелес я, хоть и сильно похмельный, но добрался, наконец, до середины Голдгейтбриджа, кинул дайм в прикрученную там к перилам позорную трубу и всё отмеренные жадными американцами за названную сумму минуты потратил почему-то исключительно на созерцание Алькатраса.

Представления не имею, что хотел рассмотреть. Но было хорошо и, главное, была абсолютная уверенность, что будет ещё лучше.



(Продолжение следует)
util