Автор поста
Badge blog-user
Блог
Blog author
Владимир Быков

Из серии про замечательных людей. Продолжение 4

19 Октября 2015, 09:17

Из серии про замечательных людей. Продолжение 4

Статистика Постов 19
Перейти в профиль
Теперь о людях, с которыми я непосредственно общался и работал.

Химич
С Георгием Лукичем я познакомился, будучи студентом, в 1949 году. Весной в одной из газет прочитал заметку о пуске рельсобалочного стана на Нижнетагильском меткомбинате. Я тогда был председателем факультетского научно-технического студенческого общества, решил пригласить автора проекта рассказать что-нибудь о своем детище и конструкторской работе. От этой встречи у меня в памяти почти ничего не осталось. Звонил ли я предварительно, нахально пришел в его бюро, или продействовал как-то через руководство отдела — не помню. Знаю, что приглашение было принято, и спустя несколько дней Химич появился у нас на факультете. Провожая его после лекции домой (жил он на улице Ленина недалеко от института), я задал вопрос: «А нельзя ли над дипломным проектом поработать непосредственно у них в бюро?». В ответ получил: «Наверное, можно». Эта неопределенная фраза позволила мне в начале следующего года договориться с ним не только о теме проекта, но и получить рекомендательное письмо к главному инженеру завода Азовсталь об оказании содействия в преддипломной практике и, якобы имеющей место, даже некоей заинтересованности в ней Уралмаша.
Имея на руках такую рекомендацию, я быстро закончил практику, собрал необходимые материалы и чуть не через две недели предстал перед своим протеже, готовый немедленно приступить к дипломному проекту.
Так началась моя работа с Химичем, которая продолжалась самым теснейшим образом тридцать лет, а сам он оставил, пожалуй, самый глубокий след в моей жизни.
Георгий Лукич — человек удивительной судьбы. Не зря говорят, если Бог наказывает, то жестоко, а если уж решил одарить, то щедро. Он дал Георгию Лукичу ум и талант, способности и трудолюбие, и все прочие качества, необходимые для конструктора, творца и организатора. А если чего не додал, то вооружил таким умением обставлять свойственные любому человеку те или иные слабости и недостатки, что они не только не вызывали неудовольствия, а наоборот приводили в восхищение именно умением их преподнести.
Для нас, его учеников и продолжателей дела его подвижнической жизни, он был примером для подражания и в большом и малом, и в чисто личностном плане.
Нас удивляла и покоряла его почти на грани авантюризма техническая храбрость и активная позиция во внедрении новой техники, умение мгновенно схватить суть, усмотреть главное, дать верную оценку предлагаемому. Терпимость к ошибкам, неизбежным в любом созидательном процессе. Особый стиль общения, отсутствие менторства, назиданий, поучений к людям дела и нетерпимость к дуракам, бездельникам, бюрократам. Любовь к неформальным товарищеским беседам, дружескому обмену мнениями и обсуждению разного рода проблем. Покоряло даже упрямство, иногда на грани тенденциозности, но всегда не обидное и не обязывающее, вызывающее на спор и заставляющее тебя думать, а не переживать.
Наконец, главное, он от природы был отличным организатором, исключительно естественным в руководящих принципах, как будто он впитал их в себя от рождения. Он по делу просто играл самого себя, и это ему ничего не стоило.
Не помню случая, чтобы он лез в какие-либо мелочи, никогда не занимался полукритикой и комбинационным структурированием, вытаскиванием отдельных решений из конкурирующих, например, проектов. Это, по его мнению (которое он, кстати, никогда не пропагандировал), являлось делом исполнителей, делом длительной взвешенной и кропотливой работы, а не скоропалительных согласовательных процедур. Он любил и считал правильным принимать проект в целом. А останавливался на том варианте, может и не самом лучшем, автор которого в силу разных привходящих обстоятельств, мог принять на себя (или которому можно было поручить) функции ответственного исполнителя и доведения предлагаемого до логического конца — полного завершения: разработки чертежей, изготовления и пуска у заказчика.

В организационных, в том числе, разных кадровых вопросах (представлениях, поощрениях, выдвижениях) ему нравилось вытаскивать нужное решение таким образом, будто оно исходило не от него лично, а от самих участников собрания и готов был заниматься сей тягомотиной до тех пор, пока оно не декларировалось кем-либо из присутствующих в желаемой ему форме.
Георгий Лукич был плохим оратором, но только до тех пор, пока не начинал о том, что его действительно задевало и соответствовало его деловой и гражданской позиции. Безупречен, даже красив, он был в полемических спорах, быстрой реакции на «некорректность» по отношению лично к нему или к тому, что считал правильным, что проповедовал.
Как-то на одной министерской коллегии в ответ на замечание зам. Министра Семенова, что затронутый вопрос не относится к его (Химича) компетенции, последовала мгновенная реакция:
— Не знаю, как у вас? У нас принято говорить то, что нужно, и по делу. Семенов замолк до конца коллегии.
Другой случай. Сидим у директора завода Малофеева, который дня за три до этого попросил меня перегруппировать ряд заказов и включить в них (как он сказал, по просьбе заводских плановиков) ряд электродвигателей. Ранее в подобных случаях они, в рамках здравого смысла и экономии государственных средств, заказывались на условиях отгрузки прямо на монтаж, минуя Уралмашзавод, а следовательно, его план и отчетность.
Тут нужно отметить, что Химич был страшнейшим государственником. Для него главным в деле была совокупная общенародная эффективность, минимум общественных затрат, а не чисто ведомственная мнимая экономичность в угоду неких показателей. В данном случае просьбой плановиков, как раз преследовались эти цели — включить в производственные заказы электродвигатели и тем искусственно поднять цену изготовляемого оборудования. Что при этом требовались дополнительные затраты по излишней транспортировке электродвигателей, их двойной перегрузке, хранению и переконсервации — никого не интересовало, кроме нас. То было время первых шагов Центра по развалу Государства путем явно надуманного насаждения в соцпрактику «рыночных» отношений.
Так вот, в конце встречи Малофеев обращается к Химичу:
— Кстати, а как дела с моей просьбой по включению двигателей в производственные заказы?
— Я такого указания от Вас не получал.
— Как так?
— Павел Родионович, — прерываю я, — это Вы просили меня.
— Вот с него и спрашивайте. — Бросил Химич, как бы обращая внимание на нарушение им правил субординации и, одновременно, на глупость самой затеи, хотя отменить ее, конечно, не мог. Таких примеров мгновенной, острой и к месту реакции Химича — масса. За словом он в карман не лез.
Будучи государственником, он не любил платить подчиненным деньги зря. Только за дело и вне зависимости от формальных признаков, его характеризующих. Мог одному заплатить за лист инициативной разработки больше, чем другому за пять стандартных. Мог снять с работника назначенную премию. (Правда, пользовался такой мерой редко, по случаям явно нестандартным, например, при невыполнении работником своего обещания и когда оно не зависело от внешних обстоятельств, а являлось следствием только упущений самого исполнителя). Мог при оценке вознаграждения за рацпредложение спокойно попросить автора сделать перерасчет на меньшую сумму, не объясняя, по своему правилу, почему он так считает. Разве лишь иногда добавив, что оно того, чего ты хочешь, не стоит. Естественно, следовало понимать, не стоит не по сумме полученной от внедрения экономии, а по затраченному труду, несоответствию достигнутому профессиональному уровню и по другим понятным причинам. Не помню случая, когда кто-нибудь за такое самовластное решение, идущее заведомо вразрез с формально узаконенными правилами, на него обижался.
Возможный ход любой производственной процедуры он тщательно продумывал заранее, и потому весьма затруднительно было поставить его в тупик «каверзным» вопросом или такого же порядка репликой. Помню единственный случай, когда он оказался не подготовленным к возможному развитию событий.
Обсуждалась одна из тем, и, соответственно, кандидатуры, для выдвижения на присуждение Государственной премии. В ходе беседы была названа кроме намеченных фамилия (Соколовского) с обстоятельной аргументацией желательного включения ее в авторский состав. Химич, привыкший к доказательному парированию любых поползновений на изменение проигранного им плана действий, попал впросак и почувствовал физически себя так плохо, что пришлось участникам Совета просить перенести последний на следующий день.
По тем же свойствам его души и характера, он считал не допустимым отменять принятые решения. Вернуться к пересмотру затверженного можно было лишь спустя определенный отрезок времени. Здесь, кажется, срабатывала упомянутая чисто человеческая слабость. Мы быстро разобрались, в чем дело, и старались никогда, на стадии постановки задачи, не предлагать готовых, полностью обкатанных решений. Он оказывался как бы ни при чем, и следовал отказ. Предлагать полагалось все с некоторыми сомнениями, Химич тут моментально «заводился», становился в авторскую позицию, начинал защищать плюсы предлагаемого и снимать его минусы. Предложение принималось. Но если, к слову, оно котировалось на изобретение — другая черта Химича — он никому не напоминал об оформлении заявки, соавторстве. Это было ниже его достоинства. Такие «формальности» обязаны были делаться без его участия, исключая подписи подготовленных документов. Не напоминал о их продвижении, расчетах эффективности, гонорарах, хотя деньги, похоже, любил, как и все грешные.
Химич был не столько инженер в технике конструирования, сколько политик и дипломат. Проекты готовились ответственными исполнителями практически самостоятельно без видимого участия Главного (максимум с представлением готовых решений на то самое рассмотрение, о чем речь шла выше). Очень редко предлагал собственные конструкторские идеи, но вот обсуждать что-либо любил до самозабвения.
Безупречно, почти артистически принимал всяких визитеров (представителей заказчиков, наших контрагентов и т. п.). Готов был часами выслушивать любые глупости, а когда доводилось напоминать, что нельзя так бездарно растрачивать драгоценное время и столь лояльно относиться к человеческой ограниченности, спокойно говорил:
— Не переживай. Если глупость, то наш гость поймет завтра сам или ему подскажут коллеги. Страшнее будет, если предлагаемое окажется не совсем глупостью, а то и больше. Неправильное умрет само собой.
То же происходило при частных беседах с сотрудниками, бывшими работниками отдела, исключая случаи, когда преследовались некие шкурнические интересы. Тут он был непримирим, даже жесток, и разговор прекращался почти мгновенно. Весьма грубо он вел себя и тогда, когда заведомо необъективно «качались» права об окладе, приработке, заниженной оценке труда этого качателя прав.
Химич в целом являлся действительно большой личностью. Любил нестандартных людей, и нестандартные решения, слыл в какой-то степени анархистом, ненавидел педантизм и начетничество. Был предан конструкторскому труду, был любим нами, и отвечал тем же сам.

Краузе.
Есть нечто, выделяющее человека из общей массы: красота, породистость, статность, одежда. Но больше всего на меня производит впечатление отражение в облике человека его интеллектуального уровня. Как-то, приглашенный на городское собрание заслуженных изобретателей, от нечего делать остановившись на некотором расстоянии от дома встречи, стал мысленно выделять из толпы тех, кто мог быть отнесен мною к категории, имеющих отношение к данному сборищу. Я не ошибся в части полусотни человек. На их лицах была видна эта печать высокого интеллекта. Не одеяние и не все остальные выше перечисленные признаки, а именно нечто неуловимое в лице и глазах человека, заставляло меня причислять его к лику судьбой избранных людей. Все, кого я отмечал, сворачивали прямо к назначенному подъезду, причем с явной демонстрацией уверенности в избранном пути движения вообще, и в данной конкретной частности.
Геннадия Николаевича я «вычислил» в вестибюле заводоуправления Уралмаша в первый утренний день моего там появления. В отличие от многих, поднимавшихся в свои служебные помещения прямо в верхней одежде, он стоял в очереди в раздевалке и явно выделялся из среды находящихся здесь людей. На его лице, казалось, было написано открытым текстом уверенность в себе и способность к лидерству. Из сопутствующего я обратил внимание на его одежду, некое несоответствие между вполне приличным по послевоенным временам костюмом и лыжными ботинками. Последние я тут же связал с устремленностью их хозяина к натуральному продукту и определенной расчетливости: массовый спортинвентарь в годы советской власти был всегда дешев и доступен.
Волею случая, в тот же день, через почти мгновенное знакомство с молодым инженером Валентином Троицким, работавшим у Краузе, и благодаря его содействию, я оказался размещенным на территории их конструкторской группы, где мне были выделены стол и чертежная доска. Так началось мое общение с удивительным конструктором и человеком.
Краузе отличался исключительной общительностью, и потому в сферу его влияния, воздействия и очарованности попадали чуть не все, кому судьбой была уготована хотя бы самая краткая с ним встреча. Надо признать, в немалой степени тому способствовала еще и его неуемная страсть к вину. Правда, последнему он четко знал свой час, на работе был всегда во время, непременно аккуратно одет и наглядно работоспособен.
Долгое время я считал его непревзойденным добряком, единственной потребностью которого, казалось, было угодить другому. Мое заблуждение. Он был таковым, пока оно отвечало его натуре, природному естеству. Любое же ущемление свободы не терпел органически и защищал свои желания решительно и даже грубо. Однако положительные составляющие его личности были настолько сильны и многочисленны, что он очень редко проявлял подобное.
Первый раз я был свидетелем его «слабости» в 1953 году, когда он в резкой форме буквально отчитал бывшего тогда у нас руководителем лодочного похода Малькова. Тот позволил себе, со ссылкой на некую имевшую место договоренность, высказать неудовольствие по поводу желания команды, не без участия Геннадия Николаевича, «отметить» впадение Туры в Тобол, до которого мы и доплыли-то в вечерний час и, к тому же, после тяжких трудов и «сухой» целой недели. Однако Краузе был лидер, причем неформальный, и потому отстаивать свои «права» таким образом ему приходилось в исключительных случаях. Он их завоевывал другим способом. Ну, например, таким.
В 80 годы, прошлого теперь уже столетия, я оказался с Краузе в Брянске на модном в те времена министерском выездном совещании по рассмотрению планов новой техники. Помню, как он, со свойственным ему остроумием, на первом, пленарном, заседании задает мне вопрос:
— Слушай, говорят здесь есть Брянские поляны. Ты не знаешь, повезут нас на них?
На пленарном заседании узнаем, что Поляны устроители показать нам намерены. Два следующих дня многократно слышу от Краузе одно и то же: «Когда повезут?».
Повезли, водят нас по каким-то лесным тропам, по землянкам. Краузе через каждые 10 минут: «Ну, а где Поляны?»... Наконец, садимся в автобусы и едем, объявляют, «на Поляны». Чутье у Краузе великолепное. Действительно поляна, а на ней два грузовика с ящиками, закусками и стопами простыней. Останавливаемся у одной. Спрашиваю у него:
— Сколько брать? — Ящик и три простыни.
Расстилаем на траве простыни. Возле нас моментально собирается человек двадцать — по числу, надо полагать, бутылок в ящике и количеству простыней. Любили его безбожно все, он это знал, и потому был в полной уверенности, что одни мы сидеть за нашим экспромтным «изобильным» столом не будем.
Краузе был мастером шутки, не пропускал ни одного более или менее подходящего на то случая. Мог в деревенской бане, обнимаясь под конец омовения, вымазать чью-нибудь физиономию в саже, а затем в таком виде суметь ее хозяина одеть, довести до дома и усадить за стол под гомерический хохот всех, за ним сидящих. Ночью на привале, «спереть» (припрятанную кем-либо для соответствующего удивления при подходящем моменте своих сотоварищей) бутылку доброго вина, распить ее с кем-нибудь из еще бодрствующих у костерка, заполнить пустую чаем подходящего цвета, подложить обратно и ждать реакции хозяина. Когда тот, улучив момент, самовлюбленно достанет ее из своей заначки, разольет таинственный нектар по кружкам, произнесет тост и все, дружно выпьют... чайку. Представить подобный спектакль — не нужно воображения.
Или в упомянутом лодочном походе мы оказались в цейтнотном положении. Лодки, нами тогда заказанные, оказались малы размерами и плыть на них было невозможно. Старик, готовивший их и при первом же с ним знакомстве получивший от Краузе кличку Хоттабыч, увидев такую оказию, объявил: «По спокойной воде, если сидеть тихо, мы как-нибудь до соседней деревни доплывем. А там, я подглядел, есть подходящая большая плоскодонка. Ее я вам устрою». Перераспределяем багаж по лодкам, сажаем в одну из них Хоттабыча, и через пару часов, чуть не черпая бортами воду, благо стоял абсолютный штиль, добираемся до деревни. На берегу действительно лежит лодка размерами и объемом, почти со все наши, стариком сделанные. Через некоторое время появляются мужики и хозяин лодки, оказавшийся, позднее выяснилось, сыном Хоттабыча. Покупка лодки — одно из интереснейших походных событий вообще, здесь особенно. Начальная, названная хозяином, цена ее в 800 рублей после длинных разговоров, разных доводов за и против, чуть не магически снижается до 100 рублей, правда... в водочном двухлитровом эквиваленте. Поскольку у нас его нет, договариваемся операцию перенести на завтра.
Утром, отправляемся за водкой. Наша деревня, вторая, третья... Магазины закрыты, деревни, как вымерли: все на сенокосах, в лесах или на каких-либо сельхозработах. Возвращаемся с поникшими головами. Выход из положения, как и должно для назначенного впечатления, находит Краузе: «У меня, говорит, есть личных три бутылки коньяка. Одну я оставляю в запас, вторую мы пьем с Хоттабычем и его сыном, третью я отдаю вам и гостям. Ваша задача будет состоять в том, чтобы доказать «купцам» преимущество и очевидную выгодность для них данной сделки в сравнении с вчера согласованной. Далее все происходит по установленному Краузе сценарию. Более довольной, пьяной (от двух бутылок на пятнадцать человек) и веселой компании я, по-моему, не видел за всю свою жизнь. Русь — Великая страна Великого народа!
Свой 60-летний юбилей он отмечал поистине с королевским размахом в Колпино, где был директором филиала внииметмаша. Днем в пятницу — торжественное собрание в большом, полностью заполненном зале заводского клуба; вечером — официальный банкет человек на 300 в местном ресторане; ночью и в следующие два выходных дня — трехкратное, с недолгими перерывами, домашнее застолье для 20-25 избранных, в основном, бывших, и специально приехавших на юбилей, уралмашевцев. Не знаю, сколько было выпито, но хорошо помню, что когда мы ввалились после банкета к нему в дом, стоящий в углу комнаты книжный шкаф был сверху донизу заставлен, в чисто краузинском неискоренимом желании удивить, доброй сотней бутылок марочного армянского вина Айгешат, весьма тогда известного, но мало потребляемого. Кажется, последний и послужил началом для бесчисленного числа последующих шуток, анекдотов, рыбацких и охотничьих рассказов, пересыпаемых, как водится, серьезными разговорами, в которых и был главный кайф подобных сборищ.
Тогда же был нами разыгран подготовленный заранее один спектакль. В подарок Краузе мы (с Нисковских) привезли Уральский камень с дарственной надписью, в которой гравер допустил непростительную ошибку, написав его имя через одно «н» — «Генадий». Ошибку, понятно, обнаружили еще у себя дома, и решили ее обыграть. Сочинили на стандартном бланке извещение об исправлении конструкторского брака, соорудили на нем свои подписи, для форсу добавили главного конструктора, директора завода и, для полнейшего антуража, скрепили последние круглой гербовой печатью. Ошибку Краузе схватил, еще не приняв подарка в руки, при его извлечении из коробки. Реакция сиюсекундная.
— Бракоделы...! В ответ на реплику, к его и всех присутствующих изумлению, с величайшей помпой на подарок ниже адреса мы тут же прицепили, монументально оформленное, извещение. А шутки других Краузе воспринимал с не меньшим удовольствием, чем собственные.
В деле он был великим интуитивистом, конструктором от Бога. Он не любил заниматься расчетами, да и не очень владел этой наукой. Но размеры конструкции, материал ее чувствовал, как говорят, нутром. Созидал машины так, как древние греки строили храмы: красиво, равнопрочно и добротно.
Он пользовался на заводе, как и в быту, таким же мощным авторитетом. Будучи всего руководителем группы, решал вопросы за главного инженера завода. Принимал решения всегда самостоятельно, ни с кем из начальства, прямым и дальним, их не согласовывая, и знал заведомо, что они соответствующими службами будут выполнены неукоснительно и даже с превеликим желанием.
Его главным рычагом нужного воздействия на подчиненных и коллег было знаменитое «Голова,...» с последующими, в зависимости от ему нужного, дополнениями, вроде: «ну, разве так можно?; а не сделать ли нам так?; прошу тебя — сделай!; здорово ты (мы) придумал (придумали)!» и т. п. вариантами, подобных приведенным окончаний, просто исключающими иную, чем ему надо, реакцию тех, кому они адресовались.
Еще одна характерная черта Краузе (не только его, но и подавляющего числа других умных руководителей). Он долго сопротивлялся исходящим от кого-либо новым предложениям, особенно, в части изменения установившихся, проверенных практикой, общемашиностроительных решений. Спорил с предлагавшим долго, аргументировано и остроумно. Но когда соглашался и принимал решение, то затем отстаивал его перед вышестоящим начальством с ничуть не меньшей, чем самого автора, заинтересованностью.
Другой случай. Как-то в годы нашей «увлеченности» разными «суррогатными» решениями по экономии металла, Краузе предложил заменить чугунные контргрузы в механизме уравновешивания верхнего валка рабочей клети блюминга на бетонные. Мне этот паллиатив перехода на бетон не нравился в принципе, и, тем более, в данном конкретном случае использования его в подвижном механизме. Но для оригинальности, в дополнение к моим обычным возражениям вроде того, что бетон менее прочный материал, что он не позволяет применять при ремонтах оперативный и простой способ устранения дефектов методом сварки, требует армирования его в местах соединения деталей, для надлежащего воздействия на Краузе я придумал несколько необычный аргумент.
— Геннадий Николаевич, — сказал я, — бетон в два раза легче чугуна, следовательно, габариты контргрузов будут больше чугунных. — Ну и что? — А то, что не только потребуется дополнительное пространство для их размещения, о чем я обычно толкую, а еще и увеличатся маховые массы подвижной системы вашего достаточно динамичного механизма. Вам ведь известно, что момент инерции вращающейся массы пропорционален значению последней только в первой степени, а вот радиусу ее вращения — в квадрате. Геннадий Николаевич изобразил удивление, ничего не сказал, но больше к данной проблеме не возвращался. Кажется, после этого случая и вообще закончилась бетонная эпопея. Почему, думал потом, имела место столь молчаливо-удивленная его реакция на мое замечание? Мне кажется, лишь по одному возможному обстоятельству: он просто считал себя обязанным проиграть такой известный момент самостоятельно, но этого не сделал. Правда, я от того в его глазах только возвысился, тем более что и до этого инцидента получил раза два сответствующие моим действиям одобрения: «Голова...», но в более определенных для него «руководящих» ситуациях. Реакция его была, как у Химича. Эти люди «казнили» себя за малейшие свои упущения.
Он умер рано, в 66 лет. Умер так же «впечатляюще», как и жил. В день смерти у него был в гостях Б. С. Сомов, который рассказывал, что оставил его в кабинете в 6 вечера. Через полчаса, закончив дела, Геннадий Николаевич вышел из КБ. Стояла отличная погода. Он дошел до ближайшей скамейки, присел... Говорят, что перед смертью в голове человека пролетает вся жизнь. Краузе было, что вспомнить...

Манкевич.
Этого талантливейшего конструктора — самородка я увидел впервые, будучи еще студентом, в 1949 году. Я сидел у Химича, когда к столу подошел смуглый в черном костюме человек и обратился к нему с кратким вопросом, показавшимся мне, тем не менее, значительным и явно незаурядным. То был Николай Кондратьевич Манкевич. Интересная личность, подумал я. Так оно и оказалось.
В нем все было не от мира сего. Он не признавал никаких авторитетов, никаких общепринятых норм и правил. В конструкторских решениях считал достойным внимания только свои собственные. Все «чужое», как он любил говорить, в десять (а то и в сто раз) было хуже им сделанного или им предложенного, а потому поручать ему что-либо из известного и хорошо зарекомендовавшего себя в работе было архи не допустимо. Оно обязательно им переделывалось на свой собственный лад.
Став начальником бюро, я понял это после первой попытки выдать ему задания на разработку одной конструкции с учетом применения в ней ряда готовых типовых узлов, что требовалось по условиям непременной унификации оборудования в рамках всего проектируемого объекта. Не знал потом, как отделаться от его «своеволия». Вынужден был, в конце концов, под благовидным предлогом отдать эту разработку в другую группу, более «приспособленную» к работе на базе устоявшихся известных решений. Манкевичу же стал поручать только оригинальные разработки, как правило, в единственном числе, которые не мог бы выполнить никто другой, и предоставлял ему полную свободу в осуществлении задуманного. Мы быстро нашли с ним общий язык, к взаимной удовлетворенности, и я считал это одной из «величайших» моих побед на начальническом посту.
Самобытен был Манкевич и в бытовом плане, плане общения с людьми, исполнения общепринятых условностей, особо тех лет тоталитарной структуры. Он единственный, кто не занимался в обязаловских политкружках, не посещал лекций, собраний, за исключением тех, которые лично считал нужными и полезными для работы, никогда не стоял среди праздно разговаривающих коллег. В предпраздничные дни не был замечен мною в коридорной толпе, хотя бы возле той же стенгазеты.
Признавал он только работу, и, если что-нибудь ему мешало ее делать, при всей своей в принципе человеческой простоте и скромности, мог пойти на любую грубость. Даже в вечернее время, когда люди имели полное право, позволить себе некоторые «послабления», мог демонстративно выключить радио, таким же образом разогнать шахматистов или других «игроков» за их громкие разговоры, отключить у кого-нибудь нахально телефон.
Манкевич был единственным человеком не только у нас, а и на всем заводе, кому из инженерной братии прощались все выверты. Прощались за творческую индивидуальность, природную одаренность, изобретательность, деловую хватку и безмерно, до самозабвения, преданное отношение к конструкторскому труду, где не всегда творчество, а и много «черной» (к сожалению, нужной) работы, которой он тоже умел и любил заниматься.
Не потому ли довольно часто, особенно в неофициальной обстановке, при обсуждении наших дел в кругу конструкторов в те, теперь уже далекие, времена можно было услышать: «Ну, Манкевич — Бог». Или: «Манкевич — талант, трудяга. Человечище!». А ведь это особо высокая оценка человека, которой среди своих сослуживцев редко удостаиваются даже весьма известные люди.



util