Автор поста
Badge blog-user
Блог
Blog author
Владимир Быков

Из серии про замечательных людей. Продолжение 5.

20 October 2015, 13:56

Из серии про замечательных людей. Продолжение 5.

Статистика Постов 19
Перейти в профиль
Павлов
1951 год. Сентябрь месяц. В 7 часов вечера после рабочего дня грузимся в кузова нескольких грузовиков, и нас везут в район Белоярки на уборку картофеля. Устраивают часов в 11 на ночевку. Работаем полный день, возвращаемся домой снова ночью, и на третий день утром, как положено, к 8 часам выходим на работу. Я исключение: один из всех прихожу на нее с 5-минутным опозданием, а потому, по правилам тех лет, тут же вызываюсь на ковер и предстаю перед четырехугольником отдела во главе с Борисом Гавриловичем. Начинается обычная проработка: «Как это такой молодой и прочее, допустил столь недостойный проступок?». Веду себя не конструктивно: придумывать «объективные» причины не умею, и потому молчу. «Угол» не выдерживает, и кто-то из менее терпеливых начинает мне помогать.
— А может, — произносит один, — они поздно вчера вернулись из Белоярки?
— Конечно же, — подхватывает другой, — приехали в 12-ом ночи.
И тут, вступает в разговор Главный.
— Владимир Александрович, ну как так можно, почему Вы молчите? Уехали позавчера вечером, вероятно, не спали ночь, целый день работали в поле, вернулись ночью... А мы Вас прорабатываем. — Люди самоотверженно трудились... — это он уже к своим коллегам, — а им устроили проработку... Как, товарищи, поступим?... Полагаю, дело закрыть и признать недопустимость подобных данному случаю разбирательств в дальнейшем...
Через некоторое время состоится научно-техническая молодежная конференция. Предлагают выступить на ней с сообщением. Доклады попадают предварительно на просмотр к Павлову. При коридорной встрече останавливается и спрашивает с неизменной своей вежливостью.
— Владимир Александрович, я ознакомился с Вашим докладом. Это Вы сами написали, или Вам кто-нибудь помогал?
На мой явно недоуменный взгляд, говорящий без слов о безусловной недопустимости для меня такого варианта, последовало:
— Превосходно. Я только так и представлял.
В поведенческом плане Павлов был непревзойденным руководителем. Всегда безупречно одет: в наглаженном костюме, свежайшей сорочке и блестящих черных штиблетах. Предупредителен, вежлив, чуть не в любой момент и чуть не всем (по крайней мере, так всем представлялось) доступен для встречи и разговора.
Он не работал, а красиво руководил отделом и потому работа остальных, как будто делалась сама собой без видимого вмешательства Главного. От него требовалось только одно — его при ней артистически-художническое представительство. Исполнял он последнее, включая сюда, на столь же высочайшем уровне сделанные, все свои публичные выступления, играючи легко и просто. Любили его все, но особенно женщины, до которых он был охоч в неменьшей степени и сам. Похоже, секретарь имела даже приказ пропускать к нему в кабинет просителей дамского пола в любой на то подходящий момент. Слово «занят» было редким исключением. Так всеми и воспринималось.
Превосходно выглядел Павлов на ноябрьских демонстрациях, когда порой было уже весьма морозно. Он во главе отдельской (позднее ниитяжмашевской) колонны. Легкий пружинистый шаг, элегантное полудемисезонное пальто, шапка с поднятыми ушами, розовощек, как будто только из бани. Остряки пошучивали: «Да, у него против тебя, с синим носом, в два раза быстрее течет кровь, а под костюмом две пары белья из тончайшей 100-процентной шерсти. Вот и весь секрет».
А теперь скажите, как при таком его виде, подобной чуткости и внимательности можно было относиться к этому человеку, моему первому Главному конструктору, с которым мне довелось общаться не только на работе, но и вне служебной обстановки, — совместно на условиях самстроя возводить в конце 50-ых годов гараж для своих личных автомобилей, бывать в общих командировках и даже не раз участвовать в ресторанных пирушках.
В те годы решение массы вопросов замыкалось в московских правительственных организациях, потому командировочные встречи уралмашевцев в Москве были почти постоянным явлением, и, когда собиралось пять-шесть человек, не пойти на ужин в какое-нибудь заведение было просто грешным делом.
Тут Павлов был не заменим. Конкурировать с ним мог разве только еще Краузе. И потому я, для полноты впечатлений от подобных встреч, опишу одну из них в ресторане гостиницы «Москва».
Начинал такое застолье всегда Борис Гаврилович, ему же предоставлялось право сделать общий заказ, что исполнял он безупречным образом, как бы и никого не спрашивая о вкусах и желаниях и в то же время полностью их удовлетворяя.
Прежде всего, им представлялась официанту (естественно, в таких случаях мгновенно появляющемуся у стола, а то еще и до) наша компания. В зависимости от состава — либо, как собрание выдающихся (на худой конец, просто ведущих) конструкторов, либо таких же инженеров, а иногда объявлялся и подходящий на то повод посещения их. В тот вечер таким поводом послужило недавнее присуждение звания лауреата Ленинской премии Леониду Александровичу Ефимову, представленного обществу со всеми возможными эпитетами в его и ближайших коллег адрес.
Далее следовал заправского завсегдатая заказ.
— Нам для начала бутылочку столичной, закуски на Ваше усмотрение, воды, а далее по обстановке. Одна просьба: Проверьте, пожалуйста, есть ли на вашей кухне сегодня свежий судачок?... И еще, — все на должном уровне и с учетом наших скромных инженерных возможностей.
— Борис Гаврилович, как можно? — вмешивается Краузе. — На такую компанию, и по такому событию? Давайте, — уже к официанту, — сразу хотя бы три.
Павлов реагирует на эту не очень вежливую реплику мгновенно.
— Разумнейшее предложение. Запишите в заказ, как просит наш уважаемый Геннадий Николаевич, но начнем с одной: не будем торопить события, нам есть о чем поговорить.
Почти немедленно на столе появляется водка и бутылки с водой, сервируется стол, а через пять минут приносится закуска в ожидаемом, лично мною, ассортименте и оформлении и, похоже, в полном соответствии с павловским при заказе условием насчет кармана.
Первый тост за Павловым. К его обычному: «За случайную приятную встречу, за здоровье присутствующих, за наш родной завод, предоставляющий нам возможность проведения подобных «мероприятий», добавляются еще и теплые слова в адрес главного виновника торжества, отмечается его творческий потенциал, огромный вклад в современное прессостроение и все остальное в эпохальном духе.
Начинается застольный разговор, сначала спокойно-взвешенный, затем все ускоряющийся и все более эмоциональный и почти без пауз, а даже чуть ли не в очередь, о всяких интересных случаях, производственных и житейских, о людях, пересыпаемых анекдотами и рассказами о смешных и каверзных историях, которых, казалось, у каждого было на памяти бесчисленное множество.
Вспомнили и кое-что о самом Павлове.
Я, в ответ на чью-то брошенную фразу о блестящем выступлении Павлова, рассказал аналогичный случай, связанный с его, столь же блестящим, докладом на совещании по рассмотрению планов новой техники институтов и заводов Минтяжмаша, состоявшемся тогда на Новокраматорском заводе.
— Вызывает меня Борис Гаврилович и просит, подготовить ему сводный по институту доклад к названному выше выступлению. Добавляет при этом, что необходимые для того материалы по отдельным институтским службам будут мне доставлены. Свел я все полученное в один документ и в назначенный срок понес показать его Борису Гавриловичу. Он мне: «Оставьте его у себя. Завтра полетим, и в самолете посмотрим».
— В самолете, по моему напоминанию, он вновь уходит и предлагает посмотреть потом, в гостинице. Прилетели, устроились, я опять к нему, и вновь с тем же результатом: «Потом». Я завожусь, и решаю больше к нему со своими «заботами» не лезть. На следующий день приходим на пленарное заседание. Первым, объявляется, выступает Целиков, вторым Павлов. Он спокойно слушает доклад Целикова и только где-то в середине его, наконец, просит меня показать ему мои материалы. Не успев даже кое-как их перелистать, поднимается на трибуну и в абсолютной тишине, в точно оговоренное время, и ничего не перепутав и не наврав, заканчивает свое выступление. По залу прокатывается гул одобрения. Слышу рядом: «Вот кому надо бы выступать с пленарным докладом!».
— Борис Гаврилович, — пользуясь застольной свободой, спрашиваю я, — откройте секрет, чего в этой истории было больше: Вашего желания проверить мою исполнительность и ответственность или демонстрации собственных экспромтных способностей?«.
Павлов улыбается и оставляет мой вопрос без ответа. Появляется официант и шепчет ему, что судак свежайший, чуть не только пойманный. Борис Гаврилович с всеобщего согласия заказывает изготовить его на сковородочках... под сметанным соусом. И, с очаровывающей своей вежливой предупредительностью, просит принести все сразу по готовности...
Разговоры продолжаются. Судак оказывается наивкуснейший, в полном соответствии с нашими ожиданиями.
Время 11 часов. Расставаться не хочется. Идем, по предложению Ефимова, страстного картежника, к нему в номер сыграть партию в преферанс. Нас пять человек, потому бросаем жребий, кому быть... «половым». Половым выпадает стать главному инициатору предложения. Он явно расстроен, сочувствую, и через 10 минут уступаю ему свое место за столом, а сам занимаю его. Через некоторое время, в предвкушении очередных давно мне известных павловских миниатюр, незаметно сообщаю Борису Гавриловичу, что все готово. Он бросает взгляд на стоящий у окна письменный стол и произносит своим хорошо поставленным голосом: «Вы посмотрите, что нам подготовили... Перерыв. Господа! К буфету». Подходим к столу, и пока наполняются рюмки, Павлов успевает доставить всем удовольствие еще одной своей коронной фразой: «Как это там у них?». И, одновременно артистически проводя указательным пальцем правой руки между шеей и внутренней стороной воротничка рубашки, вкладывает всеми угадываемый двойной в нее смысл: «Хорошо у них, однако и у нас совсем, совсем не плохо»... Леонид Александрович доволен, довольны все остальные. Расходимся в 2 часа ночи.
Кто говорит, что в те советские времена, люди знали только работу? Веселились, да еще как!
Однако человек слаб. Были и в биографии Павлова случаи, которые, казалось, никак не соответствовали его общепризнанному образу.
Строили мы упомянутые гаражи. Было принято решение за каждый пропущенный рабочий час штрафовать провинившегося на 10 рублей. Борис Гаврилович настолько «пропустил», что его штраф вылился в сумму 1500 рублей, которые и были причислены к стоимости гаража (правда, мизерной по тем временам и равной чуть ли не тем же 1500 рублям). Однако это последнее обстоятельство как раз, видимо, и произвело на него особо сильное впечатление: платить в два раза больше! Когда таковое было ему предъявлено, он буквально взвился.
— Как так можно? Я добился разрешения на строительство в удобном месте, договорился о подводе к гаражам тепла и электричества... и у вас хватает совести предъявлять мне штраф? И что-то еще в столь же скандальном виде, ему не свойственном. Кооператорщики тоже завелись, и штраф с него содрали, ссылаясь на договоренность и якобы даже неоднократные ему о том напоминания. Правда, через некоторое время, при следующей встрече, он мне сказал:
— Я, кажется, прошлый раз наговорил лишнего?
— Не расстраивайтесь, никто не придал тому особого внимания, — ответил я, — мало ли что случается в жизни?
Тем не менее, нечто похожее с ним случилось еще раз.
Как-то нас послали на субботник по очистке заводской территории от металлохлама. Каково же было мое удивление, когда я среди этого «хлама», подлежащего, как нам сказали, отправке на лом и последующую переплавку, увидел под открытым небом заказанный для одного из временно замороженных объектов новенький правильный пресс со всей комплектацией, включая электродвигатель и все прочее. Я возмутился, и тут же позвонил кому-то из заводского начальства. Через полчаса появился Павлов и с хода, ни о чем не спросив, буквально отчитал меня за проявленную самостоятельность, за то, что я лезу не в свои дела. Я вытаращил от удивления глаза и ничего ему, помнится, не сказал. Лишь подумал: «Неужели он оттого, что я позвонил прямо на „верх“, минуя его?». На сей раз Павлов передо мной так и не извинился, хотя должен был знать, что тому прессу я нашел покупателя, и он был отгружен, а не отправлен в металлолом. Слаб человек. Даже такой, как мной любимый Борис Гаврилович Павлов.

Липатов и Самойлов
Александр Петрович Липатов был в чем-то похож на Павлова. Одинакового среднего роста, оба полноватой комплекции, с всегда цветущими лицами, большие эрудиты, настроенные на постоянную устойчивую волну быть приятными и доставлять удовольствие своему окружению и, прежде всего, особам женского пола. Однако Павлов, как говорят, был себе на уме, а потому по жизни достаточно много, хотя и очень красиво, играл. Липатов же воплощение полной открытости, порядочности и других благородных человеческих качеств, данных ему от природы. Вот уж истинно, мне представлялось, он за всю свою жизнь не обидел ни одно живое существо. Не от душевной ли доброты его хобби было сочинение стихов и плетение корзин? И не потому ли его первоклассные юбилейные стихи хранятся, вероятно, у доброй половины наших конструкторов, а многие, из числа им особо чтимых, помнят и его корзинки?
Одно время Александр Петрович из-за семейных неурядиц попивал несколько больше нормы, и довольно часто после торжественных «собраний», на которые был приглашаем почти без исключений, оставался у кого-нибудь ночевать. Пригласить и затащить его в свой дом отбоя не было. Не только из-за себя, но еще больше из-за своих домашних, и, прежде всего, женщин. Думаю, что с такой приятностью, чуть не благодарностью, не принимался в домах ни один гость, да еще в поздний час, и в некотором даже подпитии. Липатов, не успев переступить порог, начинал с всевозможнейших дифирамбов и дому, и хозяйкам, каждой персонально вне зависимости от ее возраста. То же — за вечерним чаем и утренним завтраком. Назавтра обо всем этом рассказывалось, и появлялись очередные желающие, при случае, затащить его к себе.
В работе он напоминал Павлова. Работа делалась у него также сама собой без видимого напряжения, но при большом желании его младших коллег. Помню, как по этому свойству его натуры мы с ним оскандалились. Он тогда был инженер проекта толстолистового стана, а я для него проектировал листоправильную машину. Изготовили ее, и я повел в сборочный цех Химича показать свое детище. Пришли, посмотрели. Химич меня поблагодарил, и между прочим как бы заметил: "Машина-то у Вас... зеркального изображения, т. е. вместо правой — левая. Ошибка, конечно, грубейшая. И для меня, как прямого разработчика, и еще больше, непростительно больше, — для Липатова, инженера проекта стана. Однако вылезли мы из неприятного положения просто из-за моей, бзиковой уже тогда, страсти к максимальной симметричности всех своих сооружений. Моя левая отличалась от правой лишь одной заводской маркой — эмблемой: она у нас согласно отведенному машине месту на генплане оказалась с задней ее стороны. Для того чтобы марку перенести на нужную сторону, потребовалось только просверлить 4 отверстия. Машина стала абсолютно симметричной. Хочешь — ставь ее в правый поток, хочешь — в левый.
Однако в каждом деле кроме прямых последствий — есть косвенные. В данном случае плюсы последних много превышали минусы первых. Я получил превосходное подтверждение целесообразности симметричных форм, их явного преимущества (не только по упомянутой причине, а и по еще более значимым другим) в сравнении с асимметричными решениями. Естественно, в дальнейшем при обращении кого-нибудь в свою «веру», я не раз рассказывал об этом впечатляющем копеечном выходе из глупейшей ситуации. А для усиления непременно старался добавить: «И только благодаря практически полной симметричности нашей конструкции!». Не забывал упомянуть и Липатова, а при подходящем случае еще и рассказать про него очередную байку. Одна из них.
Года за два до выше приведенного случая, нас нескольких молодых конструкторов пригласили на заводской Совет по рассмотрению технического проекта того стана, о котором речь шла выше. Работали тогда в 50-е годы много, и подобные Советы Главный инженер завода
С. И. Самойлов, проводил в вечернее время. За полчаса до его начала, во время отсутствия хозяина, под руководством Липатова развесили необходимые для доклада чертежи: все новенькие, исполненные тушью на полотняной кальке, и только один из них, гипромезовский генплан стана, представлен был в виде синекопии, причем несколько потрепанной и замусоленной. Собралось конструкторское начальство и члены совета. У чертежей — Павлов и Липатов. Ровно в 8 часов появляется Сергей Иванович, бросает взгляд на чертежи, видит мутную синекопию генплана и, повернувшись к Павлову и Липатову, крикливым писклявым голосом учиняет им форменный разнос.
— Сколько раз я просил, и Вы мне обещали, представлять чертежи только в кальках, а здесь опять, что? Что за подтирочная бумажка? Ее как, прикажете членам совета, в бинокли рассматривать? Вы-то сами, на ней слепой, хоть что-нибудь узреть в состоянии?
И далее в том же вопросном духе, без пауз. Павлов и Липатов без хотя бы мало-мальски заметной на их лицах реакции, без тени смущения, как будто так, чуть не с мата, и должен и начинаться любой Совет. Наконец, Самойлов выдыхается.
Вступает Павлов и в своей театральной манере, спокойно, как будто до этого не было никакого начальнического крика, произносит.
— Сергей Иванович, ваше указание принято и неукоснительно нами выполняется. Вы видите, все наши чертежи представлены в кальках.
Показывает рукой на висящие кальки и делает небольшую паузу, которую моментально заполняет, будто по договоренности, Липатов.
— Здесь только одна синекопия гипромезовского генплана, но она больше для меня — докладчика, и членам Совета, как Вы дальше увидите, не потребуется.
Самойлов заводится снова, но уже более спокойно.
— Чего же Вы тогда молчали? У нас что, есть лишнее время?
Павлов делает попытку возразить: он, дескать, никак не мог прореагировать раньше по независящим от него обстоятельствам, но Самойлов его прерывает.
— Ладно. Прошу меня извинить. Садится в кресло, и продолжает. — Нам нужно рассмотреть технический проект... Докладчик А. П. Липатов. Сколько Вам надо? — 30 минут. — Постарайтесь сократиться на 5 минут, что мы тут бездарно потеряли.
А дальше тот же спектакль, но уже другого плана. Игра Самойлова в нем восхитительна, завораживает всех участников. Он безупречно корректен, вопросы точны и уместны, ни одного для формы. Во всех его репликах, чувствуется незаурядный ум, знания, опыт, умение схватить главное. Заключительная речь впечатляюще хороша: без воды, без общих фраз, коими обычно заполняются подобного характера выступления начальнических лиц. Только по сути проекта и его месте в планах завода, министерства, страны с вполне конкретными и обоснованными предложениями конструкторам и службам завода в части стоящих перед ними задач по его ускоренной и качественной реализации.
Поучительно, что многое из отмеченного, как потом устанавливалось участниками Совета, вполне отвечало или соответствовало их пониманию проблем и действительно требовало дополнительного акцентирования на них внимания Главного инженера, но было и такое, что не представлялось и не мыслилось даже главным исполнителям.
Именно на данном совете, если мне не изменяет память, Сергей Иванович, обратив внимание присутствующих на изготовление заводом в ближайшее время большого количества прокатных станов, перечислил для убедительности все объекты и предложил подумать над созданием в цехе крупных узлов специализированного участка для обработки их станин и других, крупных деталей. Дабы, пояснил он, не таскать их от станка к станку и не выверять там сутками, а наоборот, установив раз на участке, обработать все за один, как говорят, заход да еще и с совмещением отдельных операций. Этот участок был срочно создан, и через полгода в цехе 29 можно было увидеть, как огромная первая станина обрабатывалась одновременно со всех четырех ее сторон. Во столько раз, если не больше, был сокращен и общий цикл изготовления.
И если зашла речь о Самойлове, то не могу не отметить, что с его именем связан период самого значимого роста завода и его возможностей. Новые объекты, новые технологии, новые процессы на самом заводе. Высокочастотная закалка деталей и другие способы их поверхностного упрочнения, электрошлаковая сварка, бесчисленные мероприятия по снижению трудоемкости изготовления оборудования, крупномасштабный переход с литья на сварные и сварнолитые конструкции, агрегатная обработка и поточные линии для массовых узлов — все это внедрялось тогда, в годы главного инженерства Самойлова.
Самобытный, одержимый, преданный делу и только делу человек! Таким он оставался и после ухода с завода на преподавательскую работу в УПИ. Помню, однажды, уже на склоне его лет, случайно встретившись в коридоре заводоуправления, я задал ему стандартно-вежливый вопрос о здоровье и жизни.
— Не жалуюсь, — ответил он мне. — Но, Вы знаете, по моим годам, кажется, живу не очень спокойно: все время ловлю себя на осмысливании каких-то идей.
В нем оставался дух прежнего постоянно ищущего человека, дух бывшего, самого лучшего из всех на нашем заводе главных инженеров. Да пусть не обидятся на меня другие, что также достойны нашей памяти.

Целиков
Году в 1954 нашему заводу было поручено спроектировать и изготовить комплект дисковых и кромкокрошительных ножниц для одного из листовых алюминиевых станов, разрабатываемых головным институтом ВНИИметмаш. До того времени на заводе было спроектировано несколько подобных агрегатов, но на скорость резки не более 0,5 м/c. Головной образец их был разработан в свое время Манкевичем. Теперь надо было сделать ножницы в два раза более скоростные. Подходящей конструкции мы схода создать не могли, и по договоренности с ВНИИметмашем решили придумать ее совместно.
Сначала направили туда моего непосредственного начальника — руководителя группы Кривоножкина и конструктора Троицкого, близкого мне приятеля и друга дома. Не прошло и двух недель как сообщают, что надо ехать мне, поскольку Иван Иванович заболел и возвращается домой. Приезжаю в Москву, встречает меня Троицкий. По дороге рассказывает о проделанной работе, а фактически о проблемах, поскольку ничего ими не сделано, и велись одни разговоры. К этому моменту у меня были кое-какие мысли, позволившие на следующий день на наших досках появиться первым линиям.
Через месяц проект сварганили и через руководство отдела, в котором шла работа, представили на рассмотрение самому Богу — Целикову. Первая встреча. Появился он, помню, вечером, после окончания рабочей смены. Длинный, худой, со своей, как оказалось позднее, неизменной полуулыбкой. Без помпезности и начальнического величия, абсолютно по-домашнему посмотрел, промямлил нечто не очень вразумительное по поводу его достоинств и остатков, и руководствуясь житейским опытом, что все должно образоваться само собою, изрек: «Можно принять».
Быстро скопировали чертежи, поставили утверждающую подпись и через пару дней поехали с Троицким обратно домой.
Замечу, между прочим, в связи с упомянутым выше целиковским «житейским опытом», что на Уралмаше, когда дело дошло до рабочего проекта, а он был поручен мне, то я без всякого согласования с ВНИИметмашем наш совместный с ними вариант переделал и выполнил ножницы по совсем другой, принципиально другой, схеме. А поступил так только в силу возложенной на меня обязанности и вытекающей из нее персональной ответственности уже не за бумажки, а за конкретное изделие в его законченном виде.
Прошло года два, не меньше. Вне всяких планов, неожиданно чисто коридорная встреча с Целиковым. Протягивает руку, обращается ко мне по имени-отчеству и задает разные вопросы о работе, как будто он только и жил эти два года в ожидании встречи. Оказывается, это характерная черта Целикова — держать в памяти лиц, по каким-то соображениям представляющих для него интерес. Причем не просто помнить, но и периодически отслеживать их движение по жизни.
В этом плане внешней внимательности, уважительности к человеку он был не превзойден. Мог сверх душевно, по телефонному звонку, пригласить к себе в институт; заметить первым твое появление и, несмотря на начальническое окружение, оторваться от него и чуть не броситься навстречу почти с обязательной при этом теплой, весьма нестандартной и к месту, приветственной фразой; заинтересованно поддержать твою точку зрения на какую-либо проблему, если она не противоречит здравому смыслу; пропустить, не заметить мелкую твою оплошность; уметь очень внимательно и внешне лояльно относиться к твоей позиции, даже в случае явного несогласия с ней; показать свою мужицкую простоту, полную независимость от разных условностей.
Звоню как-то ему, снимает трубку секретарь.
— Александра Ивановича сейчас нет, не смогли бы Вы позвонить где-нибудь через полчасика?
Только собрался ответить, в трубке голос Целикова.
— Владимир Александрович, Вы, где сейчас?
— Почти рядом с Вашей конторой.
— Заходите, непременно заходите сейчас, жду.
Застаю его в кабинете за директорским столом, доедающим пару холодных сосисок с куском черного хлеба. Извиняется, что не приглашает к столу, и начинает разговор о их и наших делах, о новых идеях, новых разработках и т. п. Так и не понял — игра это и демонстрация артистических способностей, или на самом деле от природы данная потребность к естеству?
С другой стороны, полная противоположность сказанному, — жесткость в отстаивании, будем называть, неких общепризнанных формализованных интересов, вытекающих из его должностного положения — Генерального директора, интересов Головного отраслевого института (который он в полном значении считал своим) и его сотрудников. Действовал он тут с талейрановским искусством, не гнушаясь никакими способами, используя многочисленные связи, редакционно-издательские возможности... Но, заметим, никогда не обращался с этими черным делом к тем людям — специалистам, им занесенных в упомянутый «список». В их глазах он считал святой обязанностью быть Богом. И это удавалось, причем в виде, как я отмечал, весьма, привлекательном, играемом им естественно-душевно, с любезностью и вниманием к собеседнику. Более, он любил подчеркнуто противопоставить таковое, своему отношению к чиновничьему аппарату. Причем не стеснялся проявить тут гражданскую позицию даже в кругу большого начальства с весьма не лестными для последнего репликами. Два примера в подтверждение.
Так случилось, что судьба развела нас (Уралмаш и ВНИИметмаш) по разные стороны в разрешении проблемы производства широкополочных балок, которой в общей сложности мы занимались не один десяток лет. Целиков со своей командой считал приемлемым изготовление таких балок в сварном варианте из листового проката. Мы придерживались другой точки зрения и отстаивали вариант цельнокатаных балок.
Спор решился в нашу пользу. Такой первый в Союзе стан мы сделали полностью самостоятельно, абсолютно без их участия, и пустили на Нижнетагильском меткомбинате в 1977 году. Не помню ни одного случая, когда бы Целиков, при моих с ним встречах, а я был инженером проекта стана, отозвался неодобрительно о нашей работе. Наоборот, каждый раз он с энтузиазмом расхваливал те или иные интересные решения, особенно, когда увидел стан в натуре.
Но вот зашла речь о подаче работы на государственную премию... И, при полнейшей устной поддержке данной процедуры со стороны Целикова, тема, несмотря на совершеннейшую ее «премиальность», не прошла. Причин «объективных» при этом было названо много, в том числе и самим Целиковым. Главной же, полагаю, была та, что работа подавалась нами без ВНИИметмаш-а. Она, конечно, им не называлась. Случай отнюдь не единичный.
Другой пример иного, благородного, плана. Как-то в конце рабочего дня оказались мы с Целиковым в кабинете у начальника Технического управления Минтяжмаша Фарафонова. Закончили разговор по интересующим вопросам, в ходе которого коснулись наших взаимоотношений с Минчерметом. Мстислав Прокопьевич стал пространно и красочно рассказывать о его с Жигалиным недавней встрече в Минчермете с министром Казанцом, об их претензиях к нашему Министерству, низком качестве проектов и оборудования, отставании от Запада, и все в один минтяжмашевский адрес.
Только я собрался возразить, как то же самое сделал Целиков. Начал он с весьма грубого вопроса: «Ну, а что Вы со своим Министром, каковы ваши были возражения?» И после явно малой паузы для реакции на него Фарафонову, дал изумительную, подкрепленную точной аргументацией, цифрами и конкретными фактами, оценку фактического состояния дел в данной области, И в части достижений, и в части упущений, которые есть, но если есть, то в равной степени у обеих сторон. Живем-то в одной стране, добавил он для пущего подтверждения. Не знаю, как наш визави, — я был отповедью Целикова восхищен.
Как многие из умных деловых людей, он не умел выступать с заказными докладами, тем более, с официально регламентированными. В полемике же, в репликах, которые касались живого дела, стоял на высоте.
Целиков был ученый, он первый в стране систематизировал знания в области прокатного оборудования и написал книгу, по которой училось несколько поколений инженеров-прокатчиков. Но в моей оценке он вошел в историю отечественной металлургии больше, как организатор крупнейшего в стране института.
Всю жизнь Александр Иванович занимался не бумажками, как многие в те времена, а настоящим живым и нужным делом, играючи управлял институтом и, кажется, не только им, но в какой-то степени и всем Минтяжмашем. Одним словом, — Орел!







util