Автор поста
Badge blog-user
Блог
Blog author
Владимир Быков

Из серии про замечательных людей Продолжение 7

1 Ноября 2015, 11:02

Из серии про замечательных людей Продолжение 7

Статистика Постов 19
Перейти в профиль
Муйземнек

Юрий Альфредович Муйземнек. Я знал его чуть не с первых дней своего появления на заводе в 1950 г., а через три года даже участвовал с ним в грандиозном 700-километровом лодочном походе от Талицы до Тобольска, организованном Мальковым под звонким лозунгом «Уралмаш — селу». Поход проходил по всем «правилам» проведения подобных мероприятий: с красным флагом на головной лодке, торжественными встречами с местными «аборигенами», чтением им лекций и помпезными проводами. Не помню точно, но думаю, что эта агитационная мишура была придумана Мальковым не без Муйземнека, ибо других, способных на подобное, в нашей команде не было.
Сложилась дальше судьба так, что мы с Юрой, несмотря на столь объединяющее совместное путешествие, да еще в молодые годы, практически всю жизнь поддерживали связь на уровне коридорных и трамвайных встреч, всегда для меня интересных, но не более. И лишь последние 3 — 4 года при относительной свободе от служебных занятий, сошлись близко, стали общаться часто и, как мне хотелось бы сейчас себе представить, с взаимной удовлетворенностью.
Ю. А. был большущий юморист. Кажется, не оставлял вне своего внимания и соответ-ствующей на то реакции, ни одной необычной, неудачной или ошибочной подвижки своих визави. Обладал сильной памятью и мог с остроумием рассказать о событиях далекого прошлого, давно всеми забытых либо опущенных в силу слабой наблюдательности.
При нашей первой пенсионерской встрече он, вспомнив о том далеких лет походе и пребывая в своем амплуа, не преминул тут же рассказать байку, как я в наглаженных якобы брюках (купленных мною перед походом за десятку, вместе с такой же цены парусиновыми штиблетами) подтягивал их кверху для сохранения складок на штанинах, и как на это реагировал (не менее остроумный) Краузе: «Посмотрите-ка на того пижона, как он там в своей лодке усаживается, будто в театральное кресло». Правда, мне не составило труда парировать Муйземнека и напомнить, как «пижон» каждое утро омывался нырянием в холодную воду, когда вся остальная братия совершала то же, протиранием глаз пальцами своих грязных рук, а в воду залазила не ранее полудня при ярком солнышке.
Другой случай. Договорились мы как-то с ним поехать в лес за грибами. С его разрешения пригласил для компании Диму Балабанова, знавшего чуть не все окрестные грибные места и, кроме того, превосходно как мне было давно известно по многим с ним походам, ориентировался в любом лесу без карт и компаса. Дима, после того как мы слезли с поезда и слегка углубились в лес, оказавшись на свободе, разошелся и чуть не каждую свою фразу, с восхищениями о природе, найденном грибе или ягоде, стал сопровождать весьма однообразными непечатными словами. Я попытался остановить поток его красноречия: «Такие слова, Дима, „хороши“, когда к месту». Дима продолжал в том же духе и с той же частотой. Со стороны Муйземнека, удивляюсь, — никакой реакции, хотя по всему о нем знаемому, должна бы быть.
Остановились на привал. Солнце, пригорок, светлый лес, тишина. Отличное настроение. Достаем припасы. Дима же под впечатлением своего еще с утра завода вместо того, чтобы заняться «делом», начинает снова портить нам настроение, но теперь уже в другом духе:
— Утром, с подробностями рассказывает нам, слупил пару яиц, столько же котлет с добрым гарниром, еще что-то — не помню, выпил кофейку. Есть не хочу.
— Ну, кто же так поступает, говорю ему, собрался в лес с компанией, знаешь, что будет остановка, костерок, чаек. А ты...
Тут, как бы продолжая за меня, без малейшего заметного перерыва, Муйземнек:
— И вообще, мать ты такой и этакий... А далее еще несколько «слов» к тому самому месту, о котором я толмачил целое утро. После столь образного муйземнековского назидания Дима не произнес ни одного матерка за весь оставшийся поход.
Или. Принимаю я как-то у себя дома Муйземнека и еще одного Юру — Петрова. По какому случаю — не помню, да это и неважно. Сидим за столом и как обычно ведем разговор о прошедших временах, естественно, с перечислением разных фамилий. На последние у второго Юры феноменальная память. Причем, почти без исключения, кто бы и кем бы не был назван, оказывается либо родственником Петрова, либо давним его, с детских, школьных или институтских лет, приятелем. На худой конец, хорошим знакомым или родственником близкого друга. Не отметить сего факта и не поддержать любую названную фамилию, обязательно добавив к ней еще имя и отчество, он не может.
Сидим вот так, болтаем. Названы уже десятки фамилий. Вспоминаем все трое, но с одной особенностью: Юрины фамилии идут без комментариев об их известности, наши же — обязательно с таковыми в упомянутом выше духе. И вот, наконец, после очередного эмо-ционального всплеска, только-только Юра собрался открыть рот для уведомления нас о своем еще одном давнем знакомстве с названным мною человеком, как, намеренно его упреждая, Муйземнек:
— Друзья, а ведь я-то Пал Палыча знал еще с пеленок....
До Петрова юмор не дошел. После муйземнековских подробностей о том, как близок был ему П. П. и как тот не раз качал его на своих могучих руках, Петров продолжал в прежнем духе. Оказалось, и он знал П. П., разве несколько позже. Ну не чудо ли Муйземнек, ведь надо же было прореагировать так своевременно, точно и без осечки!
Сказать «к месту» — коронный его номер. Играл он безукоризненно, ожидая подходящего момента (как и в приведенных случаях) с терпением, достойным блестящего охотника. Стрелял лишь после того, как дичь была видна всем, дабы все присутствующие могли четко запечатлеть его меткий выстрел.
У меня нет полных данных, для компетентной оценки его деловых качеств, но, судя по тому, что я знал, видел и слышал из разговоров с ним и о нем, Ю. А. и в этом плане был вполне заведенным, неравнодушным к делу человеком, вечно чего-то пробивающим, доказывающим и предлагающим свои проекты. Занимался всем этим фактически до последних дней жизни и, будучи уже больным, мотался даже по разным командировкам, а чуть не за месяц до смерти по его просьбе я организовывал ему встречу с моим братом Леонидом по вопросу разработки проекта какой-то дробилки. Кажется, это была последняя его идея. Он не выходил уже фактически из дома, но на встречу явился вполне собранный, точно в назначенное время и с большой внутренней заинтересованностью доложил нам о сути проблемы, о своих предложениях по ее решению.
Удивительная человеческая одержимость! Я несколько раз ему звонил после, напрашивался зайти, но он каждый раз просил отложить встречу. Ни разу не жаловался, говорил лишь: «Вот чуть-чуть аклимаюсь и поговорим»... Встретились на могиле.

В дополнение, еще кое-что о Балабанове.
С Димой я никогда непосредственно по работе связан не был, но из разных источников знал, что он слыл тяжелым человеком, весьма не в меру настырным, очень резко отзывался о всех своих начальниках, да и многих других, постоянно пребывал в каких-то непонятных конфликтных ситуациях, и потому, или по своим собственным желаниям (это я установить так и не мог), вечно отрабатывал где-либо на стороне: на посевных и уборочных, на сенокосах, на разных стройках и даже на борьбе с лесными пожарами.

Мы с ним близко сошлись по причине любви к местным, под субботу или воскресенье, односуточным лесным походам. В них он был отличный для меня компаньон и по своим зна-ниям, как я уже отметил, ближайшей округи, и по всему остальному, что связано с таким времяпровождением. Мы ходили обычно только вдвоем и, похоже, ему это также нравилось, вероятно, в силу моего весьма лояльного отношения ко всяким человеческим слабостям и отсюда объективной оценки людей. Кроме того, импонировало ему мое всегдашнее естест-венное, как говорят от души и сердца, восхищение чужими способностями людей что-либо делать лучше, чем я сам.
В части походной жизни, он отличался: способностью свободно и безошибочно ориентироваться на местности, причем даже там, где он, по всем для меня основаниям, до этого не бывал; найти удобную и красивую стоянку для ночевки с водой и готовыми дровами; умело и быстро в любую мокрую погоду разжечь костер; нарезать мягкого, густого лапника и устроить постель; выйти на будто ему давно известное (вчера к тому же еще, может, и дополнительно проверенное) ягодное или грибное место; наконец, просто рассказать, что-нибудь для тебя новое, или давно забытое, из мира природы и лесной жизни.
Мы исползали с ним северные окрестности Уралмаша в округе 50-ти километров вдоль и поперек (однажды даже на лыжах) либо вдоль дорог, либо поперек их: например, с железной дороги на шоссейку или с одной из них на другую.. Чаще всего со старотагильского тракта на новый или наоборот. Но особо запомнился один с ним необычный, специально нами для хохмы разыгранный, поход, причем в другой стороне Екатеринбурга.
Ноябрьской осенью с пятницы на субботу мы организовали для отдельских работников экскурсию на Михайловский завод посмотреть там новый фольгопрокатный стан. С Димой заранее договорились: ничего никому не говоря, на обратной дороге, оторваться от компании и отправиться в лес. Так и сделали. Отъехав от Михайловска километров 15 (на карте там была маленькая речушка), под известным предлогом, всеми тут же поддержанным, остановили автобус. Когда все сбегали по нужде и стали рассаживаться по своим местам, последним залезавшим мы открылись, и попросили передать остальным, что остаемся и дальше будем добираться самостоятельно. Наше заявление было принято за шутку и потому долго нас уговаривали, удивляясь нашему упорному розыгрышу их. Даже сделали попытку, в порядке поддержания нас и себя в игре, сколько-то отъехать и вновь остановиться. И только окончательно убедившись в том, что мы не шутим, завелись, махнули нам и тронулись в путь. Какие там у них были дальше пересуды, не знаю, но какими-то впечатлениями по поводу нашего сумасбродства, наверняка по дороге между собой обменялись.
Мы же с Димкой дождались, когда автобус скрылся за поворотом, быстро скатились с горки и метров через 300 — 400 действительно выскочили на маленькую речушку, прошли еще столько же вдоль нее, нашли подходящее, красивое местечко и разожгли огромный кострище.
С величайшим удовольствием поужинали, попили чайку, вдоволь насиделись у костра и наговорились, вспоминая все, что можно по таким случаям вспомнить, в том числе розыгрыш и представленную нами в лицах реакцию на него наших попутчиков.
Затем, как обычно, нарвали лапника, разгребли костер, улеглись на нем и, глядя на ночные звезды, еще сколько-то, уже умиротворенно, помечтали вслух о прелестях и смысле жизни, прежде чем крепко заснуть.
Понятно, что назавтра у остывшего кострища, покрывшейся береговым ледком речушки и в осознании, что предстоит еще целый день добираться до дома, мы встретили утро со значительно меньшей веселостью. И точно, на Уралмаш мы приехали уже поздним вечером, но надо признаться, только потому, что и здесь решили узнать еще что-нибудь дополнительное о здешних местах. Не сели на попутный автобус, а прошагали пешком десяток километров до местного трудового поезда, на нем доехали до большой дороги и только потом, уже на электричке, до Свердловска.
Нет, я не только весело работал, но и весело жил, и если бы дана была еще одна жизнь, то провел, кажется, ее точно так же, не поменяв в ней ни одного дня. А вот Балабанов сдал не то от старости, не то от чего-то другого. Звоню ему.
— Дима, давно с тобой в лес не бегали, может, сходим, разведем костерок? — Нет, говорит, не могу, один дома.
— Так это же отлично (он иногда сидит дома с маленькой внучкой), вот и пойдем. — Нет. Не могу... оставить квартиру.
— Как не можешь? — Так обворуют ведь!
— Ты чего с ума сошел? — Обворуют...
Другой раз. — Дима, давай завтра за грибами. — Одни? Вдвоем не пойду. — Как не пойдешь, почему? — А вдруг что-нибудь случится... — Ты чего рехнулся? — Нет, вот втроем еще бы пошел. И т. д.
Что за заскок такой у человека, — думал каждый раз, — откуда он у него? Ведь явно ему не свойственное поведение. С другой стороны, а не оттого ли вечного у него болезненного недовольства, почти нетерпимости, ко многим знакомым нам людям по причинам, в боль-шинстве своем, мне не понятным? Не было ли оно тогда от уже чисто старческого проявления еще одной его странности?

Бакунин

С Марком я был связан большую часть работы в конструкторском отделе. Пришли мы на завод почти одновременно. Но я молодым юнцом, окончившим институт сразу после школы, он же умудренным жизнью мужем — после тяжелых лет войны, да еще в передовых саперных подразделениях. А потом, к слову, в 50-е годы еще и дополнительно мобилизованным партией и властью («мало» ему досталось войны) на работу по подъему сельского хозяйства.
Четыре десятка лет мы проработали в теснейшем контакте и при полном взаимопонимании, хотя было, конечно, все, и споры, и неудовольствия, особо с его стороны. Были таковые и у меня, но касались они лишь чисто конструкторских дел. В бытовом плане он был безупречным мужиком.

В нашем подразделении по проектированию станов горячей прокатки волею судеб оказались наряду с Марком еще два еврея, его погодки и тоже прошедшие по полям войны. Это были, по их исходной природе и характеру, разные люди.
Марк Бакунин — законник и в какой-то степени прагматик-педант, ставший во многом таковым, мне казалось, под воздействием опасной саперной военной профессии, требующей особой внимательности и ответственности.
Лев Махлин — анархист и критикан, не знавший другого начала поручаемой ему новой работы — как разносной, порой мало аргументированной, ее критики.
Миша Пилип — непревзойденный оптималист, не признававший ни планов, ни других ограничений, кроме одного неистребимого желания сделать проектируемое проще, удобнее и дешевле.
Так случилось, что эта троица оказалась все годы совместной работы в моем техническом, а временами, и административном подчинении. Горжусь тем, что по отношению к ним, по крайней мере, я оказался в роли признанного арбитра. А уж споры у них, в силу особенностей характеров, были, дай бог какие и очень даже частые. Вот две, повторявшиеся из месяца в месяц, из года в год сценки.

Доска, на ней чистый лист ватмана. Лев с чертежом — аналогом и заданием в руках. Марк с возмущением жалуется мне, вызванному для разбирательства, на сумбурную, неконструктивную критику Махлина. Тот с не меньшим шумом пытается ему возражать. Состоится примерно такой разговор.
— Марк, Лев, не заводитесь. Плохо конечно, что на листе ничего нет, а есть только одна гольная критика, но давайте попробуем спокойно ее выслушать, а Льва попросим довести до нас свои мысли с меньшими эмоциями и большей объективностью.
Лев начинает. Не так, как я просил, но более спокойно и толковее, чем без меня.
— Ну, и что ты возмутился, ведь не совсем у него без оснований? — обращаюсь я к Марку, пытаясь возможно корректнее сформулировать предлагаемое Львом.
— Разве не согласен, что есть предмет не только для спора, но и для обсуждения. Почему, например, не принять то и то...?
— Опять потеря времени, — ворчит Марк, но уже примирительно.
— Дай ему день, а завтра посмотрим, что Лев нарисует сверх критики, в рамках сегодня наговоренного.
Через день — два собираемся у доски с листом уже слегка обросшим кое-какими костями и мясом, быстро договариваемся и принимаем разумное, устраивающее стороны, решение.
Более деловые, но с такой же взаимной заведенностью, протекали споры у Марка и с Пилипом. Тут главным аргументом у одного был пресловутый «план», а у второго — добрая оптимизированная конструкция. Соответственно, и разрешались они значительно проще и быстрее — обычно ссылкой на мою, чуть не стандартную фразу. Дескать время, план, излишние затраты на проектирование нам начальники простят и скоро забудут, а плохую конструкцию будут помнить много дольше все, в том числе сами авторы.
В таких спорах и других разборках Марк оказывался, мягко говоря, не на высоте и часто в позе «побежденного». Его очевидно, в достаточно простых ситуациях, не выигрышное оппозиционное поведение, которое будь он немного хитрее, дипломатичнее легко было избежать, так и осталось для меня загадкой.

Были случаи и посерьезнее, когда Марк при определенной свободе и в силу человеческой слабости — жажды самостоятельности (но при недостаточных на то основаниях) — допускал более грубые просчеты. Один из них запомнился настолько, что я при его первом рассмотрении с Марком в порядке демонстрации своего недовольства даже нарисовал на него большой «зуб». Дело заключалось в следующем.
У нас была отлично отработанная (кстати, с ним вместе) надежная, простейшая и широко проверенная в эксплуатации конструкция пил для горячей резки сортового проката. Так вот, во времена, когда я занимался другими делами, Бакунин для одного из объектов взял эту добрую пилу и буквально поставил ее с «ног на голову», причем сделал так вопреки предупреждению наших расчетчиков еще и об энергетической нерациональности предложенных им схемных изменений. А в довершение творческого экстаза для придания пиле «эстетического» вида в угоду модным тогда эргономическим требованиям прикрыл непутевое сооружение огромным кожухом. О том, что последний явится прямым заслоном для оперативного обслуживания размещенных под ним механизмов, забыл.
Осложнения с пилами возникли сразу после пуска, и мы были немедля вызваны на Челябинский комбинат.
Прибыв на участок пил, прежде всего, я увидел какие-то взметнувшиеся вверх чуть не до подкрановых путей металлоконструкции.
— Что за сооружения там перегораживают пролет цеха? — спросил я, и показал Марку рукой в сторону пил. — А это как раз и есть критикуемые тобой кожуха.
Предположения подтвердились. По условиям обслуживания их как подняли еще при монтаже, так в этом состоянии и оставили. Ну, подумал, то не проблема, хотя и противно будет завтра в протокольной записи признаваться в их ненужности, и просить цеховиков подумать, как с пользой использовать кожуховый «листовой металл» для собственных нужд. Значительно сложнее будет решить задачку по намеченной еще дома обратной установке пил с «головы на ноги». Основную же заковыку мы усматривали в том, как все представить Заказчику, какими «теоретическими» обоснованиями и будущими выгодами доказать необходимость столь капитальной реконструкции, только-только пущенного и не успевшего даже покрыться пылью, оборудования.

Но... тогда были добрые советские времена, и потому нам удалось доказать и все выполнить, причем за счет средств Заказчика, и на удивление очень быстро. Не думаю, что и прямые потери у Заказчика были велики. Все механизмы были использованы, изготовлены вновь только одни металлоконструкции, с минимальным объемом механообработки. Ставшее же негодным в основном было изготовлено из дефицитного листового металла, который в дальнейшем мог почти безотходно использован для упомянутых своих нужд.
О главном не говорю. Цех получил пилы, о которых я рассказал в начале этой так успешно закончившейся коллизии.

Здесь надо отдать должное Марку. Он был неравнодушен к новым и разумным решениям, причем, не только к своим, но и к тем, что исходили от других. Когда критика неправильного состоялась и утверждалось решение, как истый партиец, он принимался за его неукоснительное выполнение, засучив рукава, с настоящей авторской заинтересованностью. Так была закончена и упомянутая история с пилами. Переживал, но не оправдывался, не обижался, не брюзжал, активно действовал, и мой на него «зуб» быстро преобразил в хорошую о себе память.
Достойное для подражания, качество в коллективной творческой работе, где всегда есть место для критики, не исключены и досадные ошибки, требующие неприятного для автора признания, и порой весьма затратного их исправления.

Марк допускал ошибки и малые, и большие, но отличался честнейшим и ответственным отношением к труду. И какой-то, добавлю, буквально скрупулезной щепетильностью в чисто житейских вопросах. Наверное, он единственный из всех, кто даже 10-минутную свою отлучку по личным делам норовил оформить отпуском без сохранения содержания. В то же время был исключительно заботливым руководителем по отношению к своим подопечным, ругался по работе, но был внимательным и чутким к их бытовым проблемам. Одна из сотрудниц сказала на поминках: «Три раза в год, 31 декабря, 7 марта и в день рождения в моем доме с неизменной пунктуальностью раздавался телефонный звонок от Марка Исааковича... Теперь, я знаю, звонка не будет, и я никогда не услышу его доброго голоса». Мне показалось, что от таких слов у большинства присутствующих на глазах выступили слезы...
А во всем остальном? Отличный семьянин, любитель природы, прогулок, лыж, сада и всего прочего, свойственного настоящему Человеку.

Блехман

Сегодня Юля Лагунова, дочь Третьякова, из нашего Горного института, передала мне книгу
И. Блехмана «Вибрационная механика», с дарственной, почти царской, авторской надписью, и короткую записку с благодарностью за мою, которую я пару недель назад переслал ему через Муйземнека.
Перед отъездом Муйземнек позвонил мне.
— Я собираюсь в Питер, в «Механобр». Там работает отличный мужик Блехман, мне хотелось бы передать ему твои «Заметки». Не можешь ли ты оказать такую услугу?
— Могу, отвечаю я, заранее предвкушая впечатлительность своего розыгрыша по поводу столь вежливой просьбы.
Прихожу к нему, вручаю книжку.
— Слушай, а не напишешь ли ты что-нибудь? — С некоторой долей смущения обращается он ко мне.
— Почему не написать, — с большим удовольствием это сделаю. Как его отчество? — Что-то я забыл... А, впрочем, напишу просто «Илья», — произношу я, почти не прерываясь и не давая Муйземнеку вставить слово.
На лице его проступает удивление. И когда оно достигает предела, продолжаю:
— Я с ним знаком... Больше, — я знаю его, как облупленного... с 45 года, а точнее, с дня первого вступительного экзамена в УПИ.

Ильей я был очарован с того дня, когда мы оказались рядом сидящими на экзамене по математике. А если быть совсем точным, с момента, когда, заглянув в его листок, я увидел нестандартное решение одной из доставшихся ему задач, которое мне здорово понравилось еще и своей исключительной, в моем представлении, простотой. Может быть, такую оценку я сделал не сразу, а после экзамена, а может, и позднее, когда Блехман стал для меня кумиром. Такой талантливости человека я больше не встречал ни разу.
Он заглатывал любую информацию, как современный компьютер с диска, но только с непременным и быстрым преобразованием ее в некий свой оригинальный информпродукт. Причем казалось — равно успешно во всех областях, будь то математика, логика или марксизм. Так же красиво его и выдавал. Особо впечатлительны на фоне преподавательской казенщины бывали его выступления на занятиях по ОМЛ. То был единственный предмет, где он прилагал некоторые усилия, чтобы донести до слушателей какой-нибудь очередной политидиотизм с авторской издевкой по его сути и смыслу, но безупречный по форме и набору общепринятых признаков и трафаретных фраз. Подкопаться формально было невозможно, и преподаватель себя защищал так же хитро — тем, что за блистательный в наших глазах доклад ставил Блехману тройку, в лучшем случае четверку: надо полагать, за «неполное понимание» им марксистских истин.
Иногда этому предшествовало обобщающее выступление преподавателя. Как правило, оно заканчивалось для последнего плачевно, поскольку тут же следовали «каверзные» вопросы, отвечать на которые можно было только мямля что-нибудь неопределенное либо неся несусветную чушь.

После первой зимней сессии нас с Блехманом оделили бесплатными путевками, и мы поехали с ним в большой компании студентов всех институтов города в только открытый Шишимский дом отдыха — бывшую дачу первого секретаря обкома Кабакова, расположенную в живописнейшем уголке Урала, на высоком берегу притока Чусовой — Шишимки.
В порядке отступления. Именно там, в «Шишимке», мы пришли с ним к выводу, что сталинские расправы, по крайней мере с известными большими людьми, по делу не совсем безосновательны. Измена и шпионаж — лишь режиссерский антураж. Полное забвение ими, чуть ли не немедленно после революции главных ее лозунгов, — вот что было основанием для казни большинства из них, ибо все они были устроены в стране одинаково. Вершился своеобразный Соломонов суд.
В том же кабаковском особняке, например, имелся конный двор на десяток, а то и более, лошадей. Под навесом мы обнаружили до двадцати превосходных конных санок, которые, надо полагать, использовались для доставки гостей на дачу с местной железнодорожной станции Коуровка. Пол банкетного зала был сделан для «монументальности» из брусьев сечением 50×150 мм, поставленных на ребро. Огромный лесной парк — из вековых сосен и лиственниц, наверняка в то время огороженный и недоступный для обычного люда. И это тогда, когда в стране были карточки, а половина населения жила в бараках.
Невольно задумаешься о праведном суде. Не потому ли, не из чувства ли своеобразной мести, мы в несколько дней разломали все санки, катаясь на них с одной из тех горок, на которых развлекались кабаковские гости в середине 30-х годов.
Все десять дней мы провели тогда с Блехманом в непрерывных беседах на разные технические и философские темы.

Весной 1946 года, сдав экзамены за второй семестр, Илья объявил, что уезжает в Ленинград. На наш вопрос «Зачем?» последовало: «Хочу учиться не по учебникам Лойцанского и Лурье, а у них самих». Сказано было настолько просто, насколько просто он делал, и ему давалось, все остальное, — с полным и уверенным осознанием своего будущего.








util