Автор поста
Badge blog-user
Блог
Blog author
Владимир Быков

Воспоминания о Сталине

18 Декабря 2015, 06:30

Воспоминания о Сталине

Статистика Постов 19
Перейти в профиль
Не могу не привести здесь кое-чего из мною по сему поводу в разное время записанного.

Известная грузинская скрипачка Лиана Исакадзе в одной из телевизионных передач обратила внимание на то, что СССР был выдающейся музыкальной страной, и что тогда были лучше условия для искусства, чем сейчас в России, несмотря на все тех лет запреты и несвободу, в том числе и по отношению лично к ней.

В то же время шла какая-то старая картина с покойным Ефремовым в роли директора Танкограда. Там показан такой эпизод. Директор по стойке смирно разговаривает по телефону со Сталиным.
— До меня дошли слухи, что ваша семья не с Вами. Вам не помочь в ее переезде.
— Спасибо, — товарищ Сталин, — с этим делом можно подождать. У меня к Вам другая просьба. Мне нужно усилить лобовую броню нашего танка.
— Зачем? У нас нет сигнала о ее слабости.
— Да, но у меня есть сведения, что немцы усиленно работают в том направлении, чтобы ее таковой сделать. Вот мне и надо к моменту, когда они этого добьются, поставить перед ними танк с новой, непробиваемой, броней.
— Так в чем проблема?
— Не могу получить согласие Главного конструктора, требуется Ваша помощь.
Пауза. Через минуту директор, повесив трубку, говорит своей секретарше:
— Какое же все-таки счастье, что у нас такой умный руководитель. Знаете, что он мне сейчас сказал? — «Ну что ж, давайте попробуем. Думаю, общими усилиями — Вашими и моими — мы сумеем его уговорить».
Заметьте: не я прикажу, не я помогу, и не просто совместными усилиями, а «Вашими и моими». Это как раз из того, что подчеркивалось многими: умение Сталина уговорить, упросить и почти всегда облечь желаемое в оригинальную форму, иногда грубую, жесткую, порой угрожающую, но всегда почти эффектную для надлежащего воздействия на человека.

По словам Молотова умный Черчилль предложил однажды установить авиабазу для охраны Мурманска, мотивируя тем, что нам трудно. Сталин ему в ответ: «Да, нам трудно, так давайте вы эти свои войска отправьте на фронт, а мы уж сами будем охранять нашу базу».
Или другой раз, на переговорах по вопросу послевоенных границ с Польшей.
— Граница должна пройти так, — сказал Сталин и провел линию на карте, обойдя Львов.
— Но Львов никогда не был русским городом! — возразил Черчилль.
— А Варшава была, — спокойно ответил Сталин.

Главный маршал авиации А. Голованов рассказывал, как на обеде Сталина с Черчиллем он переживал, как бы этот известный выпивоха не споил Сталина. Когда Черчилля на руках вынесли из-за стола, Сталин подошел к Голованову и спросил: «Что ты на меня так смотрел? Не бойся, России я не пропью, а он у меня завтра будет вертеться, как карась на сковородке!».

Из речи английского премьера Черчилля в палате общин по случаю 80-летия со дня рождения Сталина, приведенной в Британской энциклопедии.
«Большим счастьем было для России, что в годы тяжелейших испытаний страну возглавлял гений и непоколебимый полководец Сталин. Он был выдающейся личностью, импонирующей нашему изменчивому и жестокому времени того периода, в котором проходила вся его жизнь.
Сталин производил на нас сильнейшее впечатление. Он был необычайно сложной личностью. Человеком исключительной энергии и несгибаемой силы воли, резким, жестоким, беспощадным в беседе, которому даже я, воспитанный в Британском парламенте, не мог ничего противопоставить. Обладал большим чувством юмора и сарказма, глубокой, лишенной всякой паники, логически осмысленной мудростью, способностью точно воспринимать мысли, находить в трудные моменты пути выхода из безвыходного положения, быть одинаково сдержанным и не поддающимся никаким иллюзиям, как в критические моменты, так и в моменты торжества.
Все это было настолько велико в Сталине, что он казался неповторимым среди руководителей всех времен и народов, не имевшим равных в мире диктатором. Он принял Россию с сохой и оставил ее с атомным вооружением, создал и подчинил себе огромную империю. История, народ таких людей не забывают».
Может это чисто черчиллевская, ради косвенного возвышения своей собственной личности, — сверхпревосходная степень данного повествования. Но все равно, — впечатляющая в устах бывшего главного врага, да к тому же спустя много лет после смерти Сталина, т. е. в обстановке, когда не было уже никаких на то политических и прочих побудительных причин.

Эттли. «Он напоминал мне тиранов Ренессанса — никаких принципов, любые методы, но без цветастых слов — всегда „да“ или „нет“, хотя полагаться можно было только на „нет“.
Сталин к изумлению тех, кто знал его безапелляционную манеру вести Политбюро или заседания военной ставки, — очень естественно адаптировался к обстановке острой полемики на международной конференции. В компании двух таких прожженных политиков, как Черчилль и

Рузвельт, Сталин произвел впечатление своим знанием дела, восхитительной памятью, полемическим искусством и быстротой переключения с „грубости“ на обаяние. Ялта для Сталина была апогеем личной карьеры, но эмоции исторического момента и будущая политика существовали в его мозгу совершенно отдельно».
Две последние характеристики подтверждаются сборником документов по тегеранской, ялтинской и потсдамской конференциям, в котором приведены подробные записи выступлений глав делегаций. Сталин в полемическом соревновании действительно выглядел на две головы выше своих оппонентов Рузвельта и Черчилля, а затем Трумэна и Эттли. Естественно, они не могли не отдать должное уму, изобретательности, хватке и настойчивости своего соперника.

В. Прибытков, будучи помощником Черненко, был привлечен после смерти Микояна к работе по разбору его архива, и написал о том в книге «Аппарат». Книге пустой, с неверно расставленными акцентами, но с многими фактами из жизни двора.
«О гениальности Бухарина слышать приходилось не раз, а вот читать что-нибудь из его работ не довелось по причине их тогдашней запрещенности. А тут уткнулся в ворох пожелтевших от времени газет. Беру одну со статьей Бухарина, читаю — чувствую разочарование... Поверхностные суждения, не слишком глубокий анализ, скоропалительные выводы. Беру следующую — что-то об антирелигиозной пропаганде... Сплошная литературщина! Больше читать Бухарина не стал. Журналист он, видимо, был не плохой, а политик аховый. В общем, я разочаровался.
Но появились другие находки — куда интереснее!.. Никому не известные письма Сталина Микояну... Приведу одно из них. Оно того стоит не только из-за уникального содержания, но и по другой причине...— абсолютной грамотности письма, где уж точно не было никакой редакторской правки, а запятые стояли на своих местах!».
Оставим «уникальность» письма и наличие в нем всех запятых Прибыткову, а вот содержание, как этого, так и других помещенных им фотокопий писем Сталина, действительно говорит о неординарности их автора, его прагматичности и хозяйственной хватке. Особо в сравнении с пустыми писаниями Бухарина..., о которых у меня сложилось такое же мнение.

Джилас. «Комната была небольшая, несколько продолговатая и лишенная какого бы богатства и украшений. Но простотой все превосходил хозяин. Это был вовсе не тот величественный Сталин. Ни секунды он не был без движения. Поигрывал своей трубкой, или обводил синим карандашом слова с главными вопросами обсуждения, то и дело из стороны в сторону поводил головой и беспрестанно ерзал на стуле... У него было чувство юмора грубого, самоуверенного, но без утонченности и глубины. Реакция была быстрой и безапелляционной, что не означало, что он не дослушивал говорящего до конца, но было очевидно, что он не любитель длинных объяснений».

Соломон (Исецкий). «Известно, что Сталин лично в денежном отношении честный человек. Сталин, мало интересовавшийся этим делом (работой Рабоче-крестьянской инспекции) всецело ушел в военное дело. Он все время находился при Троцком, не бог весть каком храбром „фельдмаршале“, которого он, человек храбрый и мужественный, в сущности, и заменял, и толкал, предоставляя ему все лавры и позы главнокомандующего. Не зная лично Сталина и имея о нем представление лишь по отзывам людей, заслуживающих доверия, как о человеке лично честном и не корыстолюбивым, я не имел основания бояться, что он способен будет покрывать Гуковского, что он впоследствии и доказал. Как к государственному деятелю отношусь к нему вполне отрицательно. По рассказам его близких товарищей, между прочим, и хорошо знавшего его Красина (близкого друга Соломона), Сталин — человек, лично и элементарно вполне честный, крайне ограниченный, что видно по его деятельности, но глубоко, до идиотизма преданный идеям революции». Вынужден тут опять добавить от себя, что это последнее насчет «ограниченности и преданности» совсем не вытекает из того, что о нем было выше Соломоном написано.

Михалков. «Когда меня спрашивают: с кем из великих людей вам было интереснее всего? Я говорю — со Сталиным. Он был во всём мощный человек. У него мощный ум. Пусть жестокий человек, но не избирательно. Он был жестоким к самому себе, к детям своим, к своим друзьям. Время было такое. Сила Сталина была как бы внутренняя сила. Великая всё же личность — Сталин. Так думали и многие великие конструкторы, полководцы, ученые. Конечно, злой гений. Еще из великих политиков ХХ века я бы назвал Де Голля и Черчилля. Хотя Черчилль нас не любил, но он уважал нас. Уважал Сталина. Черчилль великий человек».

Академик Литвинов. «Сталин знал всех конструкторов и считал это своей прямой обязанностью».

Делягин. «По поводу фразы Вольтера «все идет к лучшему в этом лучшем из миров» отвечу известной шуткой: «Оптимист полагает, что мы живем в лучшем из возможных миров, а пессимист опасается, что так оно и есть». Никто не даст нам гарантий, что все, в конце концов, будет хорошо. Но и делать из происходящего непрерывную трагедию тоже не стоит. Любой шаг открывает новые возможности и создает новые проблемы — даже если это безусловный шаг назад, как совершаемый нами сегодня шаг к заведомо и неэффективной, и несправедливой однопартийной политической системе, гармонично объединяющей пороки СССР и «коррупционной демократии».
Закрывать на это глаза — значит сознательно делать себя слепым, что недостойно ни отдельного человека, ни, тем более, общества в целом. Особенно опасно такое поведение в моменты выбора, на исторической развилке. У нас сейчас именно такой момент. Он продлится очень недолго: может быть, даже меньше года, максимум — до новых президентских выборов. Если всеобщее требование социальной справедливости не будет удовлетворено действующей политической структурой — а в нее входят не только Президент, Правительство и Дума, если при этом не будет обеспечен необходимый уровень социальной эффективности, Россия может очень быстро утратить всякое актуальное значение, как его в 1991 году утратил Советский Союз под руководством Горбачева. Это не алармизм, а вполне реальная перспектива. Лично для меня она неприемлема, и я всеми доступными мне средствами буду ей противостоять. Хотя по этому поводу у каких-нибудь чеченских сепаратистов, кремлевских политтехнологов или либеральных фундаменталистов может быть прямо противоположное — и, надо сказать, аргументированное историей наших последних 15 лет — мнение.
Я связываю будущее России с восстановлением баланса идей социальной справедливости и эффективности, которые, реализуемые в отрыве друг от друга, разрушают государство и общество, уничтожают перспективы их развития и развития каждого человека в отдельности. Реализуемые же в комплексе, они обеспечивают возрождение и модернизацию даже обществ, размолотых в историческую пыль.
Если говорить серьезно, то надо признать, что эксперимент 90-х годов окончен, рыночное чудо у нас произошло несколько иное, чем было обещано, и вопрос: — «За что боролись?» — стоит, что называется, в полный рост. Ведь не за то, чтобы Роман Абрамович продал «Сибнефть» Михаилу Ходорковскому и купил себе «Челси», правда? И не за то, чтобы у студентки МГИМО Ксюши Собчак крали из ее девичьей квартирки драгоценностей на 300 тысяч долларов...
Сталин, создавая общество социальной справедливости, добился высокой эффективности советской экономической модели. Я его не восхваляю и не оправдываю его методы, хотя в последнее время — вероятно, по контрасту с нынешними руководителями, — это становится все более модно. То, что именно созданная Сталиным система породила Горбачева и более поздних правителей, является подлинным приговором истории, как Сталину, так и его методам. Однако в среднесрочном плане результат был нагляден«.
Исключительно последовательная и верная, на сей раз, оценка Сталина. Не заимствовал ли Дягилев ее у меня из какого-либо интернетовского сайта? Но, если заимствовал, то все же не совсем. Ибо его заявление о наступившим якобы «моменте выбора, на исторической развилке» — явно преждевременно. И соотношение между противоборствующими силами пока не в пользу ратующих за социальную справедливость, и мера их возмущенности еще относительно мала, нет и должного понимания большинством действительных причин с нами происшедшего. Такой «момент» наступит тогда, когда общество на спирали российской истории сделает, как и положено, свой полный, или близкий к нему, оборот.

Громыко. «Где бы не доводилось Сталина видеть, прежде всего, обращало на себя внимание, что он человек мысли. Никогда не замечал, чтобы сказанное им не выражало определенного отношения к обсуждаемому вопросу. Ничего не выражающих заявлений он не любил. Тяготился многословием. В то же время мог терпимо относиться к людям, которые испытывали трудности в том, чтобы четко сформулировать мысль.
Имел обыкновение в полемике смотреть на своего собеседника пристально, не отводя глаз, и надо сказать, шипы этого взгляда пронизывали.
Речам Сталина была присуща своеобразная манера. Он брал точностью в формулировании мыслей и, главное, нестандартностью.
В движениях всегда проявлял неторопливость, никогда не спешил, не прибавлял шаг. На совещаниях быстро не говорил и никого не торопил. Казалось, само время прекращает бег, пока этот человек занят делом.
Никогда не носил с собой никаких папок и бумаг. Так появлялся на любых совещаниях, так приходил и на международные встречи. Если было нужно, советовался и потом высказывал свое мнение.
Сталин вызывает и будет вызывать разные суждения, в том числе противоречивые. Человек большого масштаба, он, несомненно, явление в истории. С одной стороны, человек сильного интеллекта, железной воли и непреклонной решимости. С другой, человек жестокий, не считающий количества жертв, творивший чудовищный произвол».

Симонов. "Сталин мало говорил, много делал, много встречался с людьми по делам, редко давал интервью, редко выступал и достиг того, что каждое его слово взвешивалось и ценилось не только у нас, но и во всем мире. Говорил ясно, просто, последовательно: мысли, которые хотел вдолбить в головы, вдалбливал прочно, в нашем представлении, никогда не обещал того, что не делал впоследствии. (Сравните с Лениным, или с более поздними, Хрущевым, Горбачевым, Ельциным, Путиным).
Наивно пробовать думать за такого человека, как Сталин, представлять ход его мыслей — это домыслы, ни на чем ином, кроме интуитивной уверенности не основаны.
Сталин играл (часто мерзостную, причем заранее подготовленную и прорепетированную) роль верховного судьи, обладающего безапелляционным правом наказать и простить, казнить и миловать«.

Рыбаков в своем романе «Страх». «Заговор нужно было создать для того, чтобы расстрелять Зиновьева и Каменева, и других бывших противников Сталина... Неплохо действительно расстрелять их к чертовой матери. Сами-то они скольких людей перебили... Следователю Широку они были ненавистны: на лицах написано их интеллектуальное высокомерие, их партийное чванство. Душить таких гадов надо, а не миндальничать с ними... Широк всю жизнь ненавидел коммунистов. Кроме одного — Сталина. Сталин истреблял коммунистов, особенно старых коммунистов, а ведь в них-то и заключалась устрашающая сила этой диктатуры, они безжалостно всех истребляли, теперь пришла их очередь, теперь Сталин гнет их самих в дугу...».

Адмирал флота Исаков о Сталине (по воспоминаниям Симонова с отдельными моими сокращениями). «Идем со Сталиным по довольно длинным переходам. На каждом повороте стоят часовые. Пришли в зал, и Сталин вдруг: «Заметили, сколько их там стоит? Идешь каждый раз по коридору, и думаешь: кто из них? Если вот этот, то будет стрелять в спину, а если завернешь за угол, то следующий — в лицо. Вот так идешь и думаешь...». Меня этот случай потряс.
Однажды я был в составе комиссии, и, будучи не согласным с ее руководителем при докладе Сталину, попросил слова и, горячась, стал говорить о ведущей к объекту железнодорожной ветке..., что она не лезет ни в какие ворота и есть не что иное, как вредительство.
Сталин дослушал и сказал спокойно: «Вы довольно убедительно проанализировали состояние дела. Действительно, эта дорога в таком виде, в каком она сейчас находится, есть не что иное, как вредительство. Но кто вредитель? Я вредитель. Я дал указание ее построить. Доложили мне, что другого выхода нет, что это ускорит темпы, подробностей не сказали, доложили в общих чертах. Я согласился, так что я вредитель. А теперь давайте принимать решение, как быть в дальнейшем». Это был один из многих случаев, когда он демонстрировал и чувство юмора, в высшей степени ему свойственное, и, в общем-то, способность признать свою ошибку.
Шло заседание о строительстве большого линкора. Я сказал, что надо увеличить количество зенитных орудий до 12, что не учитывать сегодня развитие авиации нельзя, что иначе она линкор просто тут же потопит. Лучше затратить большие деньги, но проект переделать. Начался спор, я спорил. Кто-то привел довод о том, что на ростовском мосту, на котором сидит весь Кавказ, стоят восемь зениток, а ему на один линкор — мало шести! Довод всем показался убедительным, хотя к делу не имел никакого отношения, но чисто внешне был убедителен. Я был подавлен, отошел в сторону, сел на стул, и задумался. И вдруг, как иногда человека выводит из такого состояния шум, так меня вывела внезапно установившаяся тишина. Я поднял глаза и увидел, что передо мной стоит Сталин.
— Зачем товарищ Исаков такой грустный? А?
Тишина установилась двойная.
— Интересно, — повторил он, — почему товарищ Исаков такой грустный?
— Товарищ Сталин, я высказал свою точку зрения, ее не приняли, а я, по-прежнему, считаю ее правильной.
— Так, — сказал он и отошел к столу. — Значит, утверждаем, в основном, проект?
Все хором — утверждаем.
— ... С учетом установки дополнительно еще четырех зенитных орудий. — Это вас устроит, товарищ Исаков?
Не вполне устраивало, но я понял, что большего мне не добиться, и сказал:
— Да, спасибо, товарищ Сталин.
— Тогда, так и запишем.
Сталин вел заседания по принципу классических военных советов. Очень внимательно, неторопливо, не прерывая, не сбивая, выслушивал всех. Причем старался дать слово в порядке старшинства, чтобы высказанное предыдущим не сдерживало последующего. И только в конце, выловив все существенное, отметя крайности, взяв полезное из разных позиций, делал резюме, подводил итоги. Так было в тех случаях, когда он не имел определенной точки зрения с самого начала. Когда же он заранее знал, представлял, как нужно решить тот или иной вопрос, то готовил его, вызывал двух — трех человек и рекомендовал им выступить в определенном направлении. И людям, которые уже не раз присутствовали на таких обсуждениях, было ясно, куда клонится дело. Но и тут он не торопился, не обрывал и не мешал высказываться с иными точками зрения, что иногда своими частностями попадало в орбиту его внимания и учитывались, несмотря на предрешенность.
Еще случай. Однажды на ужине у Сталина, когда я уже прилично напился, кто-то по его подсказке предложил выпить за меня. Я в ответ встал и тоже выпил. Все стали подниматься из-за столов. Тут я не выдержал, подошел к Сталину, взял его под руку и повел к громадной карте, говоря:
— Товарищ Сталин, смотрите, наш тихоокеанский флот в мышеловке. Это не годится.
И стал ему показывать и убеждать его, в какую мышеловку попадет наш флот, если мы не вернем себе Южный Сахалин. Он спокойно меня выслушал, и произнес:
— Подождите, будет вам Южный Сахалин!
Я воспринял это как шутку и снова стал его с пьяным упорством убеждать в том, что мы не можем без него строить там большой флот.
— Да я же говорю вам: будет у нас Южный Сахалин! — повторил он уже немного сердито, но и несколько усмехаясь.
Я же продолжал все про то же. Тогда он подозвал людей, да их и звать, собственно, не было нужды, все уже столпились вокруг нас, и сказал: «Вот, понимаете, требует от меня, чтобы мы обладали Южным Сахалином. Я ему обещаю, а он не верит мне...».
Вспомнил я этот разговор через много лет, в сорок пятом.
Еще одно воспоминание. Сталин в гневе был страшен, вернее опасен. Я был свидетелем нескольких таких вспышек его гнева.
На одном из Военных советов, незадолго до войны, речь шла об аварийности в авиации. Сталин по своей привычке ходил с трубкой в руках вдоль стола, приглядываясь к присутствующим, иногда глядя в глаза, иногда в спины. Дошла очередь до командующего тогда военно-воздушными силами Рычагова, который был молод, а уж выглядел совсем мальчишкой. Он поднялся, и неожиданно, без какого-либо вступления, буквально выкрикнул:
Аварийность и будет большая, потому, что вы заставляете нас летать на гробах!
И сразу покраснел, увидев возле себя Сталина, который ходил, но тут остановился, и почувствовал, что сорвался. Наступила гробовая тишина. Сталин молчал. Все ждали, что будет. Он постоял, потом пошел в том же направлении, в каком и шел. Дошел до конца, повернулся, прошел всю комнату назад, опять повернулся и, вынув трубку изо рта, сказал медленно и тихо:
— Вы не должны были так сказать.
И пошел опять, снова дошел до конца, повернулся, прошел всю комнату, опять повернулся, остановился почти на том же месте и снова сказал тем же спокойным голосом:
— Вы не должны были так сказать. — Сделал паузу, и добавил — Заседание закрывается.
Через неделю Рычагов был арестован.
Сталин умел прятать свои чувства, и умел очень хорошо. Для того у него были давно выработанные навыки. Он ходил, отворачивался, смотрел в пол, курил трубку, возился с ней... Все это были средства для того, чтобы сдержать себя, не проявить чувств, не выдать их. И надо было знать, учитывать, что значит в такие минуты его мнимое спокойствие«.

Поликарпов. «От его, Сталина, решений, внешне чисто незначительных и неприметных порой ходуном ходил весь мир, а события вдруг принимали обостренно мировой смысл.
Сталин обладал незаурядным талантом руководителя. За тридцать лет на посту главы государства через его руки прошли тысячи людей и дел, в которые он должен был быстро вникнуть, понять и оценить. И эта необходимость выработала в нем умение давать оценки и мнения, замечательные своей меткостью и сжатостью.
Всю жизнь Сталин не чурался черновой и подготовительной работы, необходимой для информационного обеспечения власти. При этом предоставляемый ему аналитический материал прорабатывал сам. К моменту, когда Сталин стал главой государства, он превратился в одного из образованнейших людей своего времени.
Происходящие под руководством Сталина совещания были подобны оркестру... В этом оркестре Сталину принадлежала роль дирижера... Направляя движение коллективной мысли и давая возможность участникам совещания высказаться или выразить свое отношение к обсуждаемому вопросу, Сталин способствовал принятию наиболее взвешенного и глубокого решения».

Яковлев. «На протяжении многих лет мне приходилось неоднократно встречаться со Сталиным. Как правило, обсуждение важнейших дел велось у Сталина в узком кругу лиц без каких-либо записей и стенограмм, сопровождалось свободным обменом мнений, и окончательное решение принималось после подведения им «черты». Его мнение при этом было всегда решающим.
Сталин немного ниже среднего роста, сложен пропорционально, держался прямо, не сутулился. Я никогда не видел у него румянца, цвет лица — серо-землистый. Лицо в мелких оспинах. Волосы гладко зачесаны назад, черные, с сильной сединой. Глаза серо-коричневые. Когда хотел, — добрые, даже без улыбки, а с улыбкой — подкупающе ласковые. В гневе — пронзительные. Когда раздражался, на лице появлялись мелкие красные пятна.
Одет был обычно в серый полувоенный китель, брюки штатского образца, заправлены с напуском в очень мягкие шевровые сапоги с тонкой подошвой, почти без каблуков. Иногда такие брюки носил навыпуск. В годы войны часто бывал в маршальской форме. Говорил правильным русским языком, но с заметным кавказским акцентом. Голос глуховатый, горловой. Жестикуляция, а также движения и походка — умеренные, не порывистые, но выразительные.
Во время совещаний, бесед мягко прохаживался вдоль кабинета, слушая, что говорят, а потом присаживался. Посидит, покурит и опять принимается ходить. Слушая, редко перебивал, давал возможность высказаться. При обсуждении водил толстым синим или красным карандашом по листу чистой бумаги, пачка которой всегда лежала перед ним. Уходя домой, листочки с записями складывал и уносил с собой. Записки, которые ему передавали на больших совещаниях, он всегда прочитывал, аккуратно свертывал и прятал в карман.
Заметна была такая его особенность: если дела на фронте хороши — он сердит, требователен и суров; когда неприятности — наоборот, казалось, что настроение у него бодрое, отношение к людям терпимое. Никогда не показывал вида, что ему тяжело. Понимал, видимо, что когда тяжело, людей надо поддержать, подбодрить.
Не терпел суетливости. Приняв решение, считал, что оно должно быть сделано точно в срок, без проволочек. Для достижения цели не останавливался перед самыми решительными мерами. Никогда не торопился. Тем не менее решения принимал немедленно, как говорят, не сходя с места, однако лишь после всестороннего обсуждения и обязательного участия специалистов, мнение которых всегда внимательно выслушивалось, и часто было решающим, даже если расходилось с его собственным.
Был вежлив, обращался всегда на «Вы». Первое время, вызывая меня к себе, обычно спрашивал: «Вы не очень заняты?». Или: «Могли бы Вы сейчас без ущерба для дела ко мне приехать?». Всякий раз, когда я от него уходил, спрашивал: «Машина есть?».
В его высказываниях о кадрах было много непонятного. Говорил, что люди, в общем, везде одинаковые. Конечно, хотелось бы иметь всем только хороших людей, но их мало, есть средние, есть плохие. Надо уметь работать с теми, кто есть. У каждого есть недостатки, святых нет. Надо мириться, важно, чтобы баланс был положительным. Однако сам проявлял иногда необычную резкость и отнюдь не считался с «положительным балансом». Одному раз сказал: «Я вижу, вы спокойную жизнь любите. Тогда вам надо на кладбище, там покойники не будут с вами ни о чем спорить и ничего не будут с вас требовать».
Не терпел верхоглядства и был безжалостен к тем, кто выступал, не зная дела. У таких он отбивал охоту раз и навсегда. Требовательность — характерная черта его стиля работы. «Дело трудное, срок мал» — кто-нибудь говорил. «А мы здесь только трудными делами и занимаемся, потому вас и пригласили сюда, что дело трудное. Скажите лучше, какая нужна помощь, а сделать придется все, и к сроку», — получал он в ответ.
Любил, чтобы на его вопросы давали короткий, прямой и четкий ответ, без вихляний. Обычно тот, кто бывал у Сталина в первый раз, долго собирался с ответом на его вопрос, старался хорошенько подумать, чтобы не попасть впросак, смотрел в окно, на потолок. А он, посмеиваясь, говорил: «Вы на потолок зря смотрите, там ничего не написано. Вы уж лучше прямо смотрите и говорите, что думаете. Пожалуйста, отвечайте так, как сами думаете. Не угодничайте, со мной этого не нужно. Мало пользы получится, если будете угадывать мои желания. Мы с вами разговариваем, чтобы у вас кое-чему поучиться, а не только вас поучать. Если твердо убеждены, что правы и можете доказать свою правоту, не считайтесь с чьим-то мнением, а действуйте, как подсказывает разум и ваша совесть».
Не терпел безграмотности, возмущался при чтении плохо составленного документа, сам правил, проверял правильность записанного под его диктовку.
Обладал редкой памятью, мог цитировать почти дословно большие отрывки из некоторых произведений, приводил для иллюстрации подходящие примеры из истории, мифологии, литературы.
Умел шуткой разрядить напряжение при обсуждении самых острых вопросов...".

А вот мнение о той эпохе диссидента Зиновьева. «Понять историю такого масштаба, как сталинская, это значит понять сущность нового общественного организма, который созревал в ней. Для этого ее надо брать как нечто единое целое и рассматривать объективно... Поверхностный подход скрывает суть эпохи. Сталинизм представляется как лишь обман и насилие, тогда как в основе своей он был добровольным творчеством многомиллионных масс людей... Репрессии и другие негативные факторы в то время играли не такую огромную роль, какую им теперь приписывают разные «разоблачители». Роль их была в значительной мере не той, как кажется теперь. На ту эпоху надо смотреть не только глазами пострадавших, но и глазами преуспевших, а их было неизмеримо больше, чем первых... Создание нового общества означало организацию жизни людей по образцам, которые впервые изобретались в гигантском массовом процессе путем проб и ошибок. Процесс этот происходил в непрерывной борьбе многочисленных сил и тенденций.
Одной из величайших заслуг сталинской эпохи явилась культурная революция. Новое общество нуждалось в миллионах образованных людей. И оно получило возможность удовлетворить эту потребность. Поразительный феномен? Самым доступным оказалось то, что было самым трудно доступным для прошлой истории, — образование и культура. Доступ к образованию и культуре был мощной компенсацией за бытовое убожество. Тяга к ним была настолько огромной, что ее не могла остановить никакая сила. И казалось, что образование и культура автоматически принесут бытовые улучшения. Для многих это происходило на самом деле и создавало иллюзию возможности того же для всех.
Но самым, пожалуй, важным результатом революции, привлекшим на сторону нового строя подавляющее большинство населения, было образование коллективов, благодаря которым люди приобщились к публичной социальной жизни и ощутили заботу о себе общества и власти. Коллективная жизнь, причем — без хозяев и с активным участием всех была неслыханной ранее нигде и никогда«.

И сколько бы не критиковали Советскую власть, — продолжает эту мысль Поликарпов, — «нельзя не признать того факта, что после трехсот лет самодержавия (которое стало теперь при демократах непомерно превозноситься) она впервые стала отражать интересы не узкого, одно-двухпрцентного слоя общества, а большей его части».


Наконец, уже совсем как у меня, в части «соломонова суда», пишет о Сталине в недавно вышедшей (2004 года) книге " Бич Божий: эпоха Сталина" Олег Платонов. Пишет, хотя и с несколько иудофобских позиций, но весьма верно в глобальной оценке собственно Сталина и того, что предшествовало его приходу к власти.
«Гений Сталина состоял в том, что он сумел коммунизм из орудия разрушения России превратить в инструмент русской национальной политики, укрепления и развития русского государства. Уничтожая большевистскую гвардию, Сталин не только разделывался с соперниками в борьбе за власть, но в какой-то степени искупал свою вину перед Русским народом, для которого казнь революционных погромщиков была актом исторического возмездия... Бывшие организаторы зловещего механизма подавления и террора стали жертвой рожденного ими детища... Только неслыханная жестокость могла „убедить“ морально глухих большевиков — интернационалистов с руками по локоть в крови. В общем, уничтожение так называемой ленинской гвардии было закономерно и неизбежно. Масштабы и методы его определялись составом партийного и советского аппарата, массу которого составляли не русские, прежде всего, евреи».

А вот нечто другое, из области сталинского «деспотизма», который многими сегодня еще воспринимается и преподносится сверх личностно, болезненно и негативно, но в недалеком будущем, как это всегда было и будет, станет достоянием обычной истории фактов и событий, вне злобы и возмущения, да еще для образности будет и приукрашиваться разными на то авторскими байками, как это недавно было, пока еще в порядке исключения, преподнесено нам неким Филатовым.
По его версии Василий Блюхер строил планы отделения от России Дальневосточной республики, и о том, якобы, сговаривался с японцами.
«Я, — пишет он, — был знаком с вдовой Блюхера — Глафирой. А с Василием Константиновичем Блюхером, первым маршалом Советского Союза (награжденным в гражданскую войну орденом Красного Знамени № 1, а их, таких орденов, у Блюхера было пять), военным министром, главкомом Народно-революционной армии Дальневосточной республики, командующим Особой Дальневосточной армией, Сталин поступил просто: пригласил Блюхера для очередного награждения в Москву, арестовал его и уничтожил где-то на Лубянке или в Лефортове. Глафира не стала первой леди Дальнего Востока, а попала в ГУЛАГ».
Не правда ли, сегодня звучит кощунственно. А ведь завтра будет читаться вполне естественно и даже с неким удовольствием от сталинской «деловитости».

Думаю, что любая проповедь абсолютной истины, любой религии (церковной, коммунистической, либеральной...), претендующей на статус правящего мировоззрения, требует наличия «специалистов» по его истолкованию и защите. А величайшая устремленность их к обоснованию «чего-либо», базируется на извечном принципе интеллектуальной прислуги: кто платит, тот и прав. В этом плане предвзятой тенденциозности сталинская тоталитарная система ничем не отличалась от современного рыночного либерализма. Однако не гоже, когда похожей проповедью начинают заниматься ни какие-нибудь «специалисты», а вполне умные, но предвзято настроенные, люди. Не потому ли эта тенденциозная «защита» состоявшегося сегодня фактически блокируется огромной армией других, деловых, людей, когда они обращаются к фактам реальной жизни. Тут оказывается, что при Советах было много лучше чуть не в любой ее области: культуры, образования, науки, техники, искусства, законности и т. д. Причем настолько объективно лучше, что революционный переворот в нашей стране может, кажется, состоятся и до того, как завершится упомянутый выше очередной виток спирали российской истории —
Если сегодня, ее творящие, не отринут сегодняшний мерзостный негатив, как не отринули в свое время их предшественники при советской эпохе такой же негатив, но только прямо обратного знака.



util