Badge blog-user
Блог
Blog author
Александр Косвинцев

Из художественной автобиографии Александра Косвинцева

21 Апреля 2016, 13:44

Из художественной автобиографии Александра Косвинцева

Статистика Постов 47
Перейти в профиль
— Ну, вот ты мне и попался, — смешливо произнес доктор Ложкин, прихватив паренька за локоть у окна покойницкой. — Кого ищем, мил человек? Что потерял? Гляжу, который уже день приходишь.

Шура попытался вырваться, но у хирурга была крепкая рука.

— Ну, рассказывай, чего мы тут забыли? Ты хоть знаешь, что за этими окнами?

— Зна-аю... Морг тут. Кто этого не знает-то?

— Значит, знаешь. Ну-ну. А чего тогда тебе тут надо?

Школяр насупленно молчал. Доктор, кажется, не знал, что делать дальше. В конце концов, заглядывать в окна морга никто не запрещал.

— Молчишь, значит. Ну-ну. Тогда пошли, чай пить будем.

Дружеским жестом доктор подтолкнул паренька к крылечку. Тот, почувствовав, что рука его освободилась от захвата, инстинктивно сделал резкое движение в сторону; но уходить ему не хотелось; неожиданно для самого себя он расслабился и шагнул на ступеньки. Шура Карагай был из тех семи процентов живых существ, у которых любопытство часто перевешивает страх.

Помещение, куда они вошли, представляло собой что-то вроде кабинета. Из мебели в нем имелись два шафрановых письменных стола, светло-коричневый фанерчатый шкаф, черный кожаный диван и тумбочка цвета детской неожиданности. На тумбочке стояла электроплитка. Зеленый эмалированный чайник на плитке уже вовсю фырчал.

— Ух ты! А я про него и забыл, бегаючи за тобой. Ты садись, садись. Вот сюда садись.

Доктор пододвинул к столу у окна еще один стул.

На столе начали появляться блюдечки, чашки, баночки с сахаром и печенюшками. Завершила сборы тарелка с ломтиками хлеба и колбасного сыра.

— Вот тебе чаек. С лесным шиповником! Попробуй. Полезная штука, я тебе скажу! Лет пять жизни прибавляет. Ходишь летом в лес за шиповником?

— Хожу-у. Когда мама велит.

Мало-помалу они разговорились.

В райцентре под Военной горой все и все друг про друга знали. История о гибели Шуриной подружки, конечно же, дошла и до больницы. Ложкин тоже о ней слышал. Жил он бобылем; жена доктора, тоже врач, скончалась много лет назад от травмы, полученной в ДТП; завести детей они не успели. Старый хирург редко бывал дома,только чтобы накормить собаку. Больница стала его вторым, а возможно, даже первым пристанищем; в стационаре всегда имелся и завтрак, и обед, и ужин — санитарки о хирурге заботились; а спать мужчина привык на диване в ординаторской или в кабинете при морге, где находился почти все свободное от операций и обходов время — занимался научными исследованиями. Жизнь доктора была заполнена до предела. Но душа постаревшего человека требовала чего-то еще. Увидев Карагая, краснощекого, статного, явно перспективного, доктор с грустью думал о том, что у него тоже мог быть вот такой же сын.

Доктор пригласил парня захаживать «на чаек», и Шура охотно откликнулся на приглашение. Они подружились, если можно, конечно, назвать дружбой общение старика с учеником восьмого класса. Большим свободным временем Ложкин не располагал, но даже за те короткие часы, что они общались в кабинете за стенкой морга (он почти всегда пустовал), Геннадий Петрович смог понять, что юноша еще не вполне отошел от подлого удара судьбы. Он знал, что такое — потерять близкого человека. Неравнодушный и бесконечно преданный своему делу, доктор стал искать, как вынуть эту занозу из юной души. Если ее не вынуть, считал он, со временем она загниет и может инфицировать весь организм. Психологические болячки детско-юношеского периода чреваты серьезными проблемами в зрелом возрасте, иногда — слишком серьезными.

Узнав, что Шура подумывает о поступлении в медицинский институт, доктор Ложкин по-настоящему обрадовался: если идея служить людям захватит парня, тогда никакие внутренние проблемы не станут препонами для его полноценной жизни. Желание служить общему благу, когда оно становится потребностью души, выполняет роль противоядия от личного несчастья. Счастье — внутри нас, но оно связано у человека не с самим собой, а с другими людьми. Одинокий доктор решил пригласить школьника к себе домой на воскресенье.

Крытый шифером дом Ложкина находился на тихой улочке, примыкавшей к сельскому кладбищу. Вдоль кладбищенской ограды, деревянной, но аккуратной и крепкой, стояли могучие сосны. Деревья росли очень близко друг от друга, так что вечно зеленые их кроны закрывали все небо. В проулке всегда царил полумрак, и по нему мало кто любил ходить. Лохматый пес на цепи бурно отреагировал на появление гостя.

— На место! — с ласковой строгостью прогудел Геннадий Петрович, и громадный кавказец, охотно подчинившись, важно удалился в приоткрытую дверь сарая.

Карагай бочком проскользнул за хозяином в полутемные сени.

Доктор строил свой дом во времена, когда существовали строгие ограничения на размеры частных строений — стоявшие у власти коммунисты боялись, что в просторных жилищах граждане будут больше предрасположены к мыслям об отнятой у них свободе. В кухне-прихожей дома Ложкина почти негде было повернуться. Хозяин быстро переобулся, подождал, пока гость тоже влезет в тапочки, и увлек парня в гостиную. То, что Шура там увидел, запечатлелось в его памяти на долгие годы.

Они стояли в комнате площадью порядка двадцати пяти «квадратов». На одну из стен, ту самую, где была входная дверь, выходила ровной стороной большая печь, топка которой находилась в прихожей. В ближнем от печи углу гостиной располагалась дверь, ведшая куда-то вглубь дома; дальний угол занимала большая резная этажерка с книгами. Вдоль стен вытянулся длинные рядки стульев. Посреди зала в гордом одиночестве возвышался традиционный для советской поры круглый стол светло-желтой полировки. Другая мебель в комнате отсутствовала. Зато все свободные стены и простенки почти сплошь были увешаны портретами в рамках. С фотографий и литографий на Шуру смотрели люди, возраст и одежда которых говорили о их принадлежности не только к Руси и не только к современности.

Количество портретных изображений парня сильно удивило, ему показалось, что он попал в картинную галерею или музей. Геннадий Петрович, видя изумление гостя, с довольным видом стоял рядом.

— Это кто? Это все ваша родня? — был первый вопрос юного гостя.

Доктор Ложкин даже всплеснул руками от неожиданности. Его матово-пунцовое лицо покрылось складками удивленной улыбки. Но он тут же совладал с собой, вытащил из кармана карандаш и, точно указкой, повел им с уже совершенно другой — добродушной и приглашающей — улыбкой в сторону одного из портретов.

— Родня, конечно! Особенно вот этот.

С портрета на них смотрел худощавый господин лет сорока пяти или чуть больше. У него были густые усы и начавшая седеть аккуратная бородка клинышком; открытый высокий лоб позволял сделать предположение о врожденном уме мужчины, а немного топорщившиеся уши — о приобретенном озорстве и умении слушать; на переносице человека немного кривовато сидело пенсне, из-под которого выглядывали чуть прищуренные задумчивые глаза. В уголках губ мужчины угадывалась тихая усмешка, но не злая и оскорбительная, а добрая и поощряющая. Спутать в кем-либо этого человека в наглухо застегнутом сером пальто не мог ни один мало-мальски образованный человек.

— Так это же Чехов! — удивленно и в то же время обрадованно воскликнул Карагай. — А вы чего его дома повесили-то? И этих всех? Дядя Гена, вы портреты, что ли, собираете?

Геннадий Петрович понимающе кивал.

— Ну, можно сказать, и так. Только это не простая коллекция портретов, друг мой. Она мне жизнь спасла. Давно это было, правда.

Ложкин словно ждал этого момента. С печальным и в то же время умиротворенным видом он стал рассказывать, как однажды, много лет назад, когда он был начинающим врачом, ему пришлось делать операцию в одной из деревень, куда его умолила прибыть восьмилетняя девочка.

Доктор Ложкин жил тогда в другом месте, в маленьком селе на Волге-реке. Место было необустроенное — ни надежной связи с райцентром, ни нормальных дорог. В то глухое село он, молодой выпускник медицинской академии, приехал работать по собственной воле, движимый стремлением служить людям и в совершенстве овладеть врачебным делом. В тот злополучный субботний вечер он явно перебрал спирта, пытаясь расслабиться после напряженной рабочей недели. Он уже свалился, чтобы проспать до утра, а тут заявилась она, лупоглазая крошка в заношенном пальто с чужого плеча и больших резиновых сапогах. Напрочь промокшая, с ног до головы вымазанная в грязи. На пухлых щечках виднелись засохшие дорожки от слез: «Мамка умирает... Помогите, дяденька доктор!»

А доктор — разбудили его не без труда — стоял и мотался из стороны в сторону от хмеля.

Но делать было нечего, запрягли лошадь, поехали. По дороге врач немного протрезвел, но, видно, не совсем. Мать девчушки скрутил острый аппендицит; время было упущено, без срочной операции не старая еще женщина не имела никаких шансов выжить. И он стал оперировать. Но руки подвели...

— Потом я много раз умирал вместе с той женщиной. Никогда не забуду глаз ее дочки... Жил, как во сне. Просыпался ночью... Лихорадило днем... Был бы у меня пистолет, не знаю, стоял бы я сейчас здесь или нет... Я проклинал тот день и час, когда решил стать врачом; был похож на слепого, который, споткнувшись о камень, всегда ругает камень, хотя виною его слепота. Я потерял точку опоры. Мне хотелось понять, в чем была моя ошибка. Искал ответ в учебниках по хирургии, перечитал массу литературы. А однажды проснулся на заре и понял, что ищу не там.

Говорил Геннадий Петрович тоном человека, рассказывавшего о своей тяжелой болезни, которая осталась далеко-далеко позади. Шура слушал и начинал по-другому вглядываться в лица людей на портретах. Это были яркие и самобытные лица лучших медиков всех времен и народов, весь цвет врачебного дела за всю историю человечества; с портретов на юношу смотрели величайшие эскулапы, внесшие яркий и неоценимый вклад в развитие медицины. И самое главное, что они оставили потомкам, заключалось не в описании анатомического строения человека, не в подробностях операций и способов лечения, не в химическом составе снадобий и противоядий, — самым важным их наследием являлись мысли о предназначении врача, сути и непреходящем смысле этой профессии, ее непреложных предпосылках и принципах. Ухватившись за это непреходящее наследие, как утопающий за соломинку, доктор Ложкин постепенно стал понимать, что не имеет права умирать — отныне его жизнь принадлежала людям.

Доктор Ложкин переходил от одного портрета к другому. Приводил факты из биографий, иногда сопровождая их смешными или, наоборот, серьезными комментариями. Цитировал; мог сначала сказать по латыни, а затем перевести.

— Вот это Федор Петрович Гааз, он прославился как врач в первой половине девятнадцатого века, — говорил Геннадий Петрович, указывая на крупного человека в смокинге, на котором красовался наградной крест. — В последний путь его пришли провожать десятки тысяч москвичей, и многие плакали. Величайший был хирург; очень много сделал для обездоленных людей и беспризорных детей. Он считал, что медицина есть царица наук, ибо здоровье абсолютно необходимо для всего великого и прекрасного на земле. Не охранять здоровье людей — великий грех.

Переведя свою импровизированную указку к соседнему портрету, на котором был изображен древний грек в тунике, доктор Ложкин с шутливой иронией спросил:

— Ну, а Гиппократа ты, надеюсь, знаешь. Как? Слыхал про Гиппократа?

— Кто Гиппократа не знает-то...

— Это правильно, Шура. Молодец! Гиппократа нельзя не знать, потому что вся современная медицина стоит на его учении, как любое здание на фундаменте. Убери фундамент, и здание может рухнуть. Да! Гиппократ был величайшим, скажу тебе, врачом и мыслителем. Он говорил, что все, что имеется в мудрости, все это есть и в медицине, а именно: презрение к деньгам, совестливость, скромность, простота в одежде, уважение, решительность, опрятность, изобилие мыслей, знание всего того, что полезно и необходимо для жизни, отвращение к пороку, отрицание суеверного страха перед богами... Еще Гиппократ считал, что врач должен сохранять руки чистыми, а совесть — незапятнанной. Слава Богу, хоть с этим в Советском Союзе все в порядке!

Доктор Ложкин бросил взгляд в сторону этажерки с книгами.

— Если хочешь, дам тебе про Гиппократа почитать. А тебе вообще-то это интересно? Продолжать или как?

Карагай энергично закивал в ответ.

Нельзя сказать, что Шура был сильно поражен увиденным — поначалу его удивило лишь количество портретов, — но по мере того как хозяин дома рассказывал, юноша начинал мысленно погружаться в неведомый и волнующий мир — мир медицины. Этот мир захватывал его, прежде всего, своей непостижимой сложностью и исключительностью. Одних людей сложность отталкивает, других — наоборот, притягивает. Судя по рассказам Ложкина, можно было подумать, что ни одна профессия в мире не требует от человека такой подготовки, самоотдачи и самоотверженности, как профессия врача. Юноша с гордостью думал, что будет заниматься делом даже более сложным, чем таинственная и доступная только героям космонавтика, — такому делу стоило посвятить свою жизнь.

Старый доктор, чувствуя состояние своего юного друга, продолжал с заметным удовольствием. Направив карандаш на изображение древнего человека азиатского происхождения в высокой чалме, он не без пафоса произнес:

— А вот это, друг мой, великий Абу Али Ибн Сина, персидский ученый и целитель, он жил в самом начале второго тысячелетия нашей эры, его еще Авиценной звали. Авиценна говорил, что врач должен обладать глазом сокола, руками девушки, мудростью змеи и сердцем льва. Покажи-ка свои руки. — Мужчина мягко взял парня за кисть. — На руку девушки не похоже. Но ты не переживай, тут смысл в другом. У тебя сильные и чуткие пальцы. Молодец, что гимнастикой занимаешься! Для хирурга очень важна физическая подготовка.

Карагай смущенно засунул руку в карман и повернулся к портрету, с которого началось его знакомство с необычной коллекцией.

— Дядя Гена, а вы про Чехова-то ничего не сказали! Он что, тоже был врачом?

— А ты разве не знал? — опять всплеснул руками Ложкин.

— Не зна-ал... Я литературу не люблю. У нас по литре училка такая зануда, такая зануда!

Ложкин посмотрел на паренька взглядом старенького дедушки, встретившегося со своим выросшим внуком.

— Понимаю. Бывает. Литературу, друг мой, позже начинают любить. И ты полюбишь, поверь мне. Этой участи никто не может избежать. Ну, а Антон Павлович Чехов считал, что профессия врача — это подвиг. Он говорил, что профессия врача требует чистоты души и помыслов. Надо быть ясным умственно, чистым нравственно и опрятным физически. Врач должен всегда быть добрым и милосердным, потому что дело, которым он занимается, облегчает страдания больного и спасает его от смерти. К врачам люди относятся всегда особо, они их ценят и уважают. В руках врача находится человеческая жизнь. Легче стать врачом, чем быть им.

Геннадий Петрович замолчал. Глаза мужчины посерьезнели, складки на переносице у него еще более углубились. В каком-то смятении доктор снял свою знаменитую тюбетейку, обнажив бритый массивный череп, и поспешно водрузилее обратно. Совсем низенький в домашних тапочках, без белого халата, в простом вязаном свитере, старый хирург, которому многие кланялись в ноги, казался беззащитным и несчастным, как лишенный доспехов рыцарь.

— Я поздно понял, мальчик мой, что врач — это не профессия, а образ жизни. Если бы я понял это раньше, то смог бы сделать ту операцию... Врач не имеет права не быть готовым оказывать медпомощь, и неважно, день или ночь на дворе. Запомни это, будущий коллега.

От доктора Шура шел с небывалым ощущением в душе. Его назвали коллегой! Ну и что, что — будущим? Он станет врачом! Это так соответствовало его внутреннему миру, его желанию творить добро, его жалостливости ко всему живому и... ведь он дал клятву на могиле Нади.

Карагай еще не знал, что судьба его распорядится иначе, и он станет защитником людей, но совсем по другой ипостаси.
util