Badge blog-user
Блог
Blog author
Алексей Тавризов

Люди и созданное ими Чудище

13 August 2015, 13:25

Люди и созданное ими Чудище

Статистика Постов 8
Перейти в профиль

С полгода назад мне довелось выступить с докладом на одной научной конференции у нас в МГУ, на моей родной кафедре. Конференция была «мемориальная»: памяти одного нашего сотрудника, великого гуру, безвременно умершего за год с небольшим до того. Она именовалась «„Изобретая традицию“ и создавая „воображаемое сообщество“» [1]. Соображения, которые я, чуть обработав, представил на ней в виде доклада, были у меня готовы уже давно, я просто слабо понимал, что с ними делать. Впечатление этот доклад произвел на собравшихся очень разное, я даже не ожидал: казалось, что никакой дискутабельности тут быть не может, так что скорее можно будет меня упрекнуть во вторичности и перепеве давно всем понятного. Но вот не так, оказывается... Текст для сборника сдал, но не уверен пока, выйдет ли и в сколь адекватном виде. В общем, ниже — слегка сокращенный и адаптированный для настоящего ресурса тот мой текст. В зале сидели в основном ученики «именинника», как и я сам, поэтому в конце у меня идут слова о созданном им нашем воображаемом сообществе.

======================================================

...Так вот, к делу: все, кто его знал, подтвердят его глубочайшее уважение, интерес и любовь к этнокультурной традиции как таковой, в общем, и каждой отдельно взятой. Под таким отношением, думаю, обеими руками подпишется каждый из нас еще и потому, что да, человеку обычно страшно неуютно и тоскливо вне живой традиции [1].

Притом я помню, как настойчиво и не раз он предостерегал от умиления и восторгов перед любыми проявлениями традиционализма, когда традиция искусственно (осознаваемо) консервируется и «подмораживается», и неотрадиционализма, когда она, уже умершая естественным образом, искусственно и тоже осознаваемой волей воскрешается из небытия (в сущности, «гальванизация трупа»), а то и изобретается в виде едва ли когда существовавшего в реальности смешного и уродливого симулякра, который так же искусственно актуализируется, то есть насаждается к более или менее строгому исполнению. Это представляется мне той самой «изобретаемой традицией», что вынесена в название общей темы нашего сегодняшнего общения, точнее — одной из возможных (к счастью, не единственной) таких традиций.

Попытаюсь развить эту мысль.

Вопрос: как чувствует себя человек в искусственно законсервированной или реанимированной традиции, а то и «изобретенной»?

И я припоминаю отношение А.А. к подобному: в лучшем случае — ирония и сарказм по адресу чего-то натужного и потому несерьезного, в худшем — настороженность, которую я назвал бы даже чуть брезгливой (что-то вроде «не питайте розовых иллюзий, ни к чему доброму это, если выходит за пределы музея или фольклорного ансамбля, не приводит и не приведет»). Разумеется, он видел глобальную традиционалистскую и неотрадиционалистскую тенденцию, существующую на протяжении последних полутора-двух десятилетий, а то и дольше, но не могу быть уверен, предполагал ли он сам, насколько зловеще-актуальным окажется его предостережение в самом близком будущем также и в России.

Тогда, будучи одним из его студентов, я не понимал толком этого предостережения, поскольку пребывал в сладком умилении перед уникальной самобытностью любой традиции: кивал и искренне соглашался, но вижу сейчас, что слова учителя оставались тогда без моего осмысления. Приняться за осмысление пришлось потом.

В советские времена существовало минимум три слова для обозначения одного и того же, а разнились только коннотации эмоционального отношения к называемому: традиция (отношение, безусловно, приветственное, недоброй традиция быть не может), обычай (отношение нейтральное) и пережиток (отношение негативное: пережиток — это то, что должно бы давно умереть, но вот не умерло, пережив само себя, и теперь отравляет людям существование).

<anons>Похоже, далее мы утратили минимум одно из этих различий: о традициях говорят и пишут повсеместно, об обычаях — поменьше, но все же слово это не вышло из употребления, а вот упоминание о каком-нибудь пережитке надо очень и очень поискать, потому что пережитки как-то явочным порядком, без объявления, оказались записаны в традиции — даже не в обычаи.</anons>

Похоже, так выразилась реакция на вульгарный прогрессизм советских времен, отрицавший и шельмовавший большинство традиций, преподносившихся пропагандистски как родимые пятна проклятого прошлого. Но от понимания этого нам сегодня не делается легче.

До стыдного недавно я понял простую в общем-то вещь: человек должен иметь гарантированное государством право не только на сохранение своей этнокультурной традиции и на жизнь в ней, но и на эффективную защиту от нее в тех случаях, когда она агрессивно навязывает ему себя против его осознанного желания.

Любая традиция исходит из того, что владеет монополией на Абсолютную Истину для данного человеческого сообщества, да и для других, даже если они пока не доросли до ее усвоения. Живую традицию не пытаются понять и доказать: в нее только верят и следуют ей, не пытаясь проверить сомнением. Она есть коллективный заменитель личного у каждого разума и личной совести тогда, когда этих прекрасных свойств недостаточно и надежд на них мало. Она — жизнь разумом и совестью предков, чтобы не включать свои. И по этой же причине традиция неимоверно консервативна, хотя и постоянно меняется и пересоздается. Человек живой традиции безотчетно пересоздает ее по-новому повседневно. Традиционалист и неотрадиционалист упорствуют в обращении к ней, не дополняя и не меняя в духе времени, и чувствуют себя вправе любыми средствами сражаться с теми, кто пересоздает ее или вовсе от нее отказывается, полагаясь на свой ум и совесть. Впрочем, неотрадиционалист идет и того дальше, изобретая под видом традиции монстра, которого в реальности не существовало, но который не менее агрессивно навязывается окружающим к исполнению...

Но даже живая традиция (не будем уже говорить о неотрадиционалистском чудище) прекрасна к своему времени, в своей эпохе. Так, потлач — традиция, являющаяся, как мы все знаем, великим благом в архаическом обществе: социальная консолидация, легитимизация власти, наведение через нарочито неэквивалентный обмен дарами и услугами сети взаимных обязательств и обязанностей... Но на сегодняшнем юридическом языке сохранившиеся в культуре потлачеобразные элементы именуются иначе: коррупция; не случайно госчиновникам в цивилизованном мире закон строго запрещает сегодня принимать дорогие знаки благодарности.

Мир, и не только «золотой миллиард» человечества, меняется все быстрее. И за этими изменениями не поспевает никакая традиция, и уж точно не поспевает традиция религиозная, потому что все в ней притязает на статус Абсолютной Истины, над которой не властно время, и даже новые этические кодексы, вводимые неорелигиями XX и уже XXI века, вводятся как абсолютные, навечно.

Но Абсолютной Истины нет.

Ее нет в науке.

Впрочем, это-то для нас как раз не так уж важно, поскольку времена Галилея и жертв борьбы Святейшего Синода с эволюционизмом, слава Богу, остались в прошлом, так что сегодня только самые мохнатые личности пытаются редактировать научную картину мира с позиций священных текстов. Тот же Галилей считал, кажется, что величайшее надругательство над Библией — это когда в ней ищут и находят ответы на вопросы, которые следует ставить перед наукой: она, Библия, вовсе не для этого написана! Но совсем уж расслабиться было бы для нас непростительным легкомыслием, поскольку клирики и верующие миряне умственной широты Галилея и преподобного Тейяра де Шардена, отца Александра Меня и физиолога Ивана Павлова, врачей Альберта Швейцера и Луки Войно-Ясенецкого, — люди такой умственной широты остаются великой редкостью, а определяют-то погоду те, кто и сегодня пытается протащить креационизм в российскую школу, и ситуация, похоже, имеет тенденцию к усугублению.

Но вообще-то сегодня традиция, и к религиозной традиции это относится в первую очередь, уже в основном не притязает на науку: она вцепилась в этику. Она кричит, будто является единственным годным источником этики, нравственности, морали! Но Абсолютной Истины нет и в этике. Не существует так называемых «вечных ценностей» или «вечных истин», а существует только не имеющее отношения к реальности расхожее представление об их якобы существовании. Иллюстрации такого релятивизма можно множить, вот хотя бы малая их часть.

Средневековый европеец понимал труд как средство обретения только куска хлеба насущного, и не более того. Прошли века, понимание изменилось радикальным образом, но даже сколоченное честным трудом богатство поначалу имело ценность для своего обладателя-кальвиниста только как знак его избранности Богом к посмертному спасению души в раю, а материально-потребительской ценности не имело.

Библейская заповедь «не убий!» теряла и теряет свой смысл на войне (да просто фактически отменяется на ней), а почитающие Библию продолжают воевать; люди духовного звания в основном не пытаются помешать им это делать, а очень часто и благословляют оружие.

Заповедь, жестко предписывающая иудею почитать субботу и воздерживаться в этот день от любой деятельности, оставляя его только для общения с Богом, уже давно отредактирована израильскими раввинами, выступившими с официальным разъяснением для ортодоксов: воевать в субботу можно и нужно, по необходимости. Понятно, что для израильтян, живущих на вечной войне, такая необходимость никогда не кончается...

Почтение к старшим, понимаемое в том числе и как покорность им, похоже, уже не имеет смысла и не практикуется в странах «золотого миллиарда», да и в мегаполисах России.

Сексуальная этика большинства существующих сегодня в мире этнокультурных традиций, объявляющая сексуальную свободу аморальной для женщины, даже незамужней, сегодня есть для цивилизованного мира анахронизм. Она имела смысл только до появления эффективной и широкодоступной контрацепции, когда нежеланное, случайное по неопытной юности, материнство частенько толкало отроковиц к убийству своих детей сразу после их появления на свет; о, да, детоубийство — это и впрямь очень аморально. (Примерно таким же анахронизмом давно уже является проклятие наших солдат — «строевая подготовка», а попросту шагистика: она имела смысл, пока главным средством достижения победы в бою был согласованный штыковой удар сомкнутого солдатского строя, рассыпать который на пути до неприятельского боевого порядка означало гарантированно проиграть сражение, — а с появлением автоматического огня, напротив, атака сомкнутым строем стала гарантированным коллективным самоубийством). Да и добрачная девственность сегодня все чаще не ценится, а осмеивается. Причина — все та же: современный цивилизованный человек слишком мало рискует, свободно предаваясь такому естественному удовольствию жизни как секс, чтобы воздерживаться от него, насилуя тем свою человеческую природу.

В экваториальной Африке великой проблемой, с которой ничего не могут поделать, уже давно являются похищения 8-12-летних мальчишек, которых потом находят мертвыми от кровопотери после вырезания промежностей, потому что оно нужно местным колдунам для приготовления их колдовских снадобий; и это тоже местная «старая добрая традиция»!

Что же до проблем современной биомедицинской этики, то это поистине запутанный клубок, в котором, при всем порочном многообразии предлагаемых решений, не остается ничего от традиционных представлений, что же такое хорошо и что такое плохо... Экспериментирование на животных: в том числе болезненное, калечащее и гарантированно ведущее к смерти. Экспериментирование на людях — добровольцах и не являющихся таковыми. «Персональное кладбище» каждого хорошего врача (плохих не рассматриваем, о них говорить нечего), состоящее из его пациентов, которых он убил на своем пути к профессиональному мастерству. Аборты по желанию женщины: действительно ли человека следует считать живым существом по истечении 12 внутриутробных недель, а не раньше? Или, может, позже?.. Аборты по медицинским показаниям, которые делаются и на куда более поздних сроках беременности. Стерилизация — по личному желанию и без оного: сегодняшний Китай, да и не только. Отключение реанимационной аппаратуры от пребывающего в коме безнадежного больного: как правильно выбрать момент, когда надежды точно уже нет и быть не может, ведь чудеса же изредка случаются! Калечащие соматические вмешательства, притом вполне соответствующие освященной многими поколениями традиции: ладно бы выбивание и подпиливание зубов при инициации, диски в губах и кольца, растягивающие шеи каренских женщин, ладно бы только мужское обрезание (пишут, даже полезно), даже субинцизия (операция «мика»), о которой писали еще Н.Н. Миклухо-Маклай и Р. Вирхов, практикуемая по сей день австралийскими аборигенами, — но случаи клиторотомии отмечены уже не только в тех регионах мира, где эта миленькая манипуляция распространена повсеместно, но и в Москве: «на заказ», профессиональным медперсоналом [2]! (Можно упомянуть в этой связи и британо-германо-австрийский фильм Шерри Хорман 2009 года «Цветок пустыни» о судьбе сомалийки Варис Дирие, снятый по ее одноименной автобиографической книге, и тоже автобиографическую книгу швейцарки Коринны Хофманн «Белая масаи», по которой режиссер Гермина Хунтгебурт тоже сняла в 2005 году одноименный германский фильм). Донорство органов и тканей, которое уже вот-вот сомкнется с проблемой клонирования людских существ: американский фильм Майкла Бэя «Остров» (2005), роман Кадзуо Исигуро «Не отпускай меня» (2005) и одноименный британо-американский фильм Марка Романека (2010)... Эвтаназия: да, у нас в России все еще не узаконена, но ресурс игнорирования проблемы уже исчерпан, как бы ни сопротивлялись, громыхая словесами, упертые державники, религиозные фундаменталисты и прочие традиционалисты... Очевидность здесь и близко не ночевала: все страшно непросто!

Никакие этические императивы, постулируемые любой религией, да и вообще традицией, как вечные и абсолютные, не в силах быть адекватным ответом на всё множащиеся этические вызовы: ответ на каждый из них приходится искать буквально с нуля, с пустого места, как будто нет за спиной всего этического опыта, накопленного родом человеческим за время своего существования, — потому что слишком уж качественно новые и небывалые они, эти вызовы. Куда там древнеримскому закону, предписывавшему в случае, если у женщины не получается разродиться, вскрывать ей живот, по тогдашним временам почти гарантированно убивая — но спасая ребенка: новорожденная жизнь ценнее, потому что имеет больше шансов и потенций... Хороший закон придумали римляне: эх, нам бы так! Но не светит. И любая религия, как и в целом любая традиция, бессильна в качестве источника и заявителя этических ценностей. По крайней мере, так дело обстоит сегодня. Завтра будет не лучше: хуже, потому что развитие человечества идет по восходящей экспоненте, которая забирает все круче вверх, так что разрыв между нею (всё новые этические коллизии и вызовы) и горизонталью (любое постулирование «вечных и неизменных истин»!) может только увеличиваться. Так было всегда, только не сразу это стало заметно: было не очень заметно и мало кому, пока экспонента не прошла свою точку перегиба. Так и будет, только сейчас она ее уже прошла и рвется вверх, все более переходя в вертикаль.

И настанет миг, когда экспонента окончательно и полностью станет вертикалью: большинство футурологов мира сходятся в том, что это произойдет примерно так в 2045 году плюс-минус лет пятнадцать. Это знаменитая «точка сингулярности», переход в состояние, которое трудно описать в существующих человеческих словах... Самым легким для людей его проявлением, наверное, окажется то, что любая вещь станет безнадежно устаревать — не физически, а морально, — в момент ее приобретения каждым отдельным человеком, да и уже ее производства. (По правде, мы и сегодня живем в окружении завтрашних музейных экспонатов; примеры — на каждом шагу). Но это еще цветочки: а вот если то же самое начнется с каждым произнесенным или, уж точно, начертанным словом, страшно подумать — с каждой мыслью! Во всяком случае — с любой информацией о внешнем по отношению к человеку мире... Невозможна, точнее — неадекватна и бессмысленна, станет любая диффузия знания, жизненного опыта и мудрости, любое образование и обучение от человека к человеку, хоть на самом что ни на есть профанно-бытовом уровне, то есть вся модель распространения знаний и навыков, верой и правдой служащая пока роду людскому от пещер и до дня сегодняшнего.

Можно только догадываться с замиранием сердца обо все новых этических вызовах и молниеносной скорости нарастания их сложности, — и куда тут податься любой традиции, в особенности религиозной, с ее «вечным и незыблемым» этическим кодексом? Самым глупым и убыльным вложением денег уже многие годы является покупка мобильника, компьютера и всякого рода гаджетов, потому что продать это уже через месяцы после приобретения можно будет только с огромной потерей в деньгах; но уже стучится в дверь эпоха, в которой смертным приговором для моральной репутации может оказаться преданность одним и тем же этическим императивам в течение хоть какого-либо времени! Эх, не позавидовать бы свифтовским струльдбругам: они-то хотя бы впадали сперва в старческий маразм, в котором уже не помнили себя и не осознавали свою полную неадекватность окружающей жизни, до которой дожили...

Но ходить так далеко, на десятилетия вперед, — каждый человек среднего возраста и старше вправе успокаивать себя надеждой: «не доживу!» — даже нет особой нужды: многое настанет гораздо раньше, да и уже настало. Разумею приход того, что великая американская исследовательница XX века Маргарет Мид назвала префигуративностью [3]. Все, уверен, прекрасно знают и помнят, что такое в типологии культур, предложенной М. Мид, постфигуративность, кофигуративность и префигуративность. Традиция, в том числе религиозная, правит по полной, являясь способом осознания своей коллективной идентичности и повседневного ощущения ее людьми, в постфигуративную эпоху, то есть тогда и там, когда и где власть — у старших. В кофигуративную эпоху начинается нешуточный спор и борьба насчет прав традиции (и старших, разумеется) на власть. Но в дверь уже ломится префигуративность: на Западе и в наших мегаполисах! И это время, когда не остается «ничего святого», ибо носителями сакрализованной традиции являются старшие, — а в префигуративности они, если только у них хватает ума, обречены учиться у младших.

И именно в эту эпоху, точнее — на стыке эпох, традиция дает серию отчаянных и жестоких, поскольку заведомо обреченных на проигрыш, арьергардных боев за влияние на умы и, шире, за власть. Пожалуй, одним из первых хронологически таких сражений (или чем-то обратным — использованием традиции в борьбе за взятие и удержание власти?) можно считать, по мысли одного из великих мудрецов XX и уже XXI века Умберто Эко, фашизм. Будучи одним из учеников А.А., я не был знаком с докладом Эко «Вечный фашизм» [4], сделанным 25 апреля 1995 года в Колумбийском Университете Нью-Йорка, а может быть, и был знаком, но как-то не задумывался. Напомню: под номером 1 в скорбном реестре Эко, где он перечисляет признаки фашизма, стоит культ традиции:

«...по-моему, следует вычленить список типических характеристик Вечного Фашизма (ур-фашизма); вообще-то достаточно наличия даже одной из них, чтобы начинала конденсироваться фашистская туманность.

1) Первой характеристикой ур-фашизма является культ традиции. Традиционализм старее фашизма. Он выступает доминантой контрреволюционной католической мысли после Французской революции, но зародился он в поздний эллинистический период как реакция на рационализм классической Греции.

Из него вытекает, что нет места развитию знания. Истина уже провозглашена раз и навсегда; остается только истолковывать ее темные слова. Достаточно посмотреть „обоймы“ любых фашистских культур: в них входят только мыслители-традиционалисты».

Похоже, подобные арьергардные бои традиции и традиций, в том числе религиозных, мы продолжаем наблюдать и в сегодняшнем мире, и в России. Это — идеи и люди постфигуративности против идей и людей префигуративных. Линия раздела (не хочется говорить — фронта, хотя это, увы, все более соответствует действительности) между ними проходит далеко не по межгосударственным границам, но внутри государств: каждый из двух миров вовсе не представляет собой на земной поверхности компактного целого, все выглядит дисперсно, очень часто — даже диффузно. В России незримая граница проходит между частью — только частью! — населения столиц и, быть может, еще полудесятка крупных городов, и остальным населением страны. (Да, равных каждому из нас людей или и превосходящих во многом я встречал и в заполярной сибирской тундре, но не они же определяют картину!) Люди постфигуративного традиционализма и неотрадиционализма живут вместе с нами и среди нас, и Бог, в противоположность расхожей поговорке, их не метит: до какого-то очень неприятного момента мы их не отличаем и считаем подобными себе. Любое перечисление примеров заведомо окажется неполным: тут и скандально-анекдотические депутатские инициативы, и такие же инициативы клириков РПЦ, и данные социологических опросов, и общая атмосфера на интернет-форумах и в социальных сетях... Россия радостно устремилась назад и вниз, это произошло у нас на глазах. Ситуация в большей части мира вне России, похоже, еще безрадостнее: тут и исламский фундаментализм (пакистанская девочка Малала Юсуфзай вполне заслужила свою Нобелевку мира!), и терроризм, и реваншистский черный расизм в Зимбабве и ЮАР... Вспомнился Египет, в котором летом 2013-го египтяне начали тоже насмерть драться с египтянами же, потому что одни хотят жить под властью ислама, а другие — не хотят [5].

Попытка диагноза: мы являемся свидетелями более или менее мощного и более или менее естественного, снизу или инспирированного сверху, возвратного движения. Представляется, что в России оно более инспирировано сверху, тогда как, например, в большей части исламского мира является скорее низовым по своему происхождению. Такие возвратные (попятные) движения не новы в истории, однако нам «повезло» оказаться в самом эпицентре одного из них, и причин радоваться я не вижу, потому что не хочу страдать от истории, как бы в целом уважительно к ней ни относился.

Что впереди? Что нам светит?

Нам светит в обозримом будущем война с силами постфигуративности, которые вооружаются и уже вооружены традиционализмом и неотрадиционализмом. Они будут драться, апеллируя к реальным или изобретенным традициям, под религиозные молитвы и заклинания, под воздетыми хоругвями и иконами. Это будет очень странная война и потому очень тяжелая для нас, ибо отвечать им адекватными ударами мы не вправе, если только хотим сохранить себя и не стать такими же, как они. Точнее, пожалуй, было бы сказать, что нам предстоит не столько воевать с ними, сколько выдержать их войну против нас. Сомнений в конечной нашей победе у меня нет. Но точно так же у меня нет сомнений, что нас ожидают тяжкие времена, которые, собственно, уже начались и идут, а дальше вполне может быть и похуже. Надо их пережить, не оскотинившись, и сохранить себя для будущей свободной жизни свободных людей среди таких же людей — живущих своим умом и радостно принимающих страшный груз повседневного личного выбора и ответственности за него. И не имеет никакого значения, относится ли это к нам или к нашим детям-внукам: если мы их сможем хоть чему-то научить, то только тому, что есть мы сами, а больше — нечему, потому что откуда оно возьмется, если его не будет в нас?

То, о чем удалось сказать, — это и есть, в моем разумении, доминирующее сегодня в мире изобретение традиций и конструирование воображаемых сообществ. Такие традиции и сообщества очень дурно пахнут. Традиция, посеянная в нас А.А., и созданное им наше воображаемое сообщество, — намного симпатичнее...

_________________________

[1] Как сказал сам А.А. в одном давнем интервью: «У Карсавина есть цитата из Витгенштейна о том, что все мы тоскуем по традиции, некоторым приходится даже её создавать, чтобы она была, и нет ничего более тягостного для человека, чем оказаться вне традиции».

[2] Слышал об этом 11 июня 2012 года на обсуждении книги Венсана Уаттара «Жизнь в красном» (дискуссионный цикл «Гражданин мира» в рамках VII Московского Международного открытого книжного фестиваля).

[3] Мид М. Культура и преемственность. Исследование конфликта между поколениями // Мид М. Культура и мир детства. Избранные произведения. М., 1988.

[4] У. Эко. Вечный фашизм

[5] Отсылка к Египту-2013, разумеется, выглядит сегодня почти смешно, но на момент, когда я стоял перед микрофоном с этим текстом, ИГИЛ еще не явился миру во всей своей красе и великолепии.

util