Badge blog-user
Блог
Blog author
Алексей Тавризов

Вдогонку 22 июня

23 June 2016, 12:37

Вдогонку 22 июня

Статистика Постов 8
Перейти в профиль

Друзья-подруги, вот закончился последней ночью самый страшный, быть может, в нашей истории день: от наших скифских предков и по сегодня.

И мне захотелось поделиться очень крамольными и кощунственными мыслями, до которых я начал постепенно додумываться чуть больше года назад. Предупреждаю: покушение на Святое! Очень неполиткорректно и даже вплотную к УК. Но хочется вытащить на люди.

Буду говорить о людях, которые воевали и страшными жертвами оплатили вырванную для нас всех Победу или так или иначе участвовали в той войне, а также о тех, которые по малолетству или еще какой причине не участвовали в ней даже трудом в тылу, но тоже хлебнули страданий и лишений.

Мы повторяем: герои, святые! И они повторяют вслед за нами то же самое: да, это мы! И еще повторяет это, конечно, власть.

Чем обосновывается их святость?

Их героизмом: не столько максимальным успехом при минимальных страданиях и потерях (в принципе, это ведь и есть героизм: хорошо продуманный риск, который в результате и в самом деле оправдался), сколько жертвенностью, то есть готовностью (и в основном реализовавшейся!) терпеть и отдавать что угодно и сколько угодно, не ожидая ничего взамен. Ибо грех ведь ожидать чего-то от Родины, которая к тому же была в тот миг в опасности! Они, выжившие и дожившие, не очень-то ждут и сейчас, хотя Родина давно уже не в опасности... Вот она, власть, их и юзает уже 70 с лишним лет, сука, держа под хвалебные фанфары в нищете и дерьме.

Но тогда у меня вопрос, ведь нужно еще дорисовать понятие героизма, твердить о котором мы привыкли без разумения, что же это такое. Вопрос такой: можно ли назвать героем раба, которого гнали в бой плетью и угрозой смерти, если повернет, — или же героизм всегда есть плод свободного выбора, даже страшного, но ради чего-то высшего?

Для меня лично вопрос риторический.

Те, кого мы считаем святыми, были поставлены властью перед выбором: чья пуля слаще — вражеская или своя родная? И в факте такого выбора не было ни малейшего личного их выбора.

Другое дело, что было и множество мстителей, имевших личный счет к врагу и готовых закрывать его хоть ценой своей жизни. Но и им власть в этом «помогала», нуждались они в помощи или нет: а вот если передумаешь или просто слаб окажешься, то... Думаю, что это пятнает их героизм, даже если он в этом и не нуждался бы.

Не подлежавшие мобилизации, но пошедшие добровольно, обманывая закон, тут не рассматриваются, как и, к примеру, партизаны, если они вели «свою войну» вне зависимости от листовок Главнокомандования с соответствующими призывами (даже, кажется, приказами). Но вопрос: а были ли они в численном преобладании по отношению к мобилизованным? Да вроде нет. Не говоря уже о страшных мерзостях любой по определению партизанщины, соседствующих с ее святостью, здорово разбавляя ее... но это заслуживает отдельного разговора: не уверен, найдется ли тут место ему.

Второе. Речь о детях войны и ранних послевоенных лет: ведь они тоже притязают на святость для себя и убеждены в ней! На чем же это основывается?

Да все на том же: на безропотно перенесенных страданиях и лишениях. Уже по факту того, что мы через это прошли и претерпели безропотно, мы уже святые! — говорят они нам.

Но тогда все тот же вопрос: а был ли у них выбор — претерпевать или не претерпевать? И тот же ответ: нет, не было.

Может, у кого-то и был, а он не воспользовался: но не о таком крошечном меньшинстве тут речь. Старая сталинская политзечка, имя которой не хочу тут называть из уважения к ней, хоть она уже не здесь... так вот, она рассказывала мне о разговоре в лагерном бараке с женой впавшего в немилость партийного шишки. Та со слезами на глазах рассказывала ей, что на месте своей какой-то конторской синекуры в блокадном Ленинграде заначила сколько-то кило шоколада — а тут ее и арестовали (не за это, конечно же!), так ведь за годы, которые ей сидеть по приговору, сотрудники найдут, съедят! На изумление юной собеседницы — как же так, в блокадном Ленинграде, в царстве голодной смерти! — партноменклатурная супруга спокойно ответила: а что, я имела возможности! И умерла для той девочки... Короче, и после войны, возможно, были те, кто мог бы жить без голода и нужды, но не воспользовались по каким-то высшим соображениям в духе моей уже почтенной по летам собеседницы, пересказывавшей мне тот свой лагерный разговор уже в 90-е. Честь и хвала таким, коль они были! Но тут речь не о них, а о подавляющем большинстве.

И все тот же ответ: и они гордятся перед нами безропотно перенесенными страданиями без выбора.

Но и это могло бы быть основанием для того, чтобы назвать их героями. Если бы можно было сказать о них: вот, люди такое перенесли, что вообще представить страшно, нельзя человеку через такое проходить, а добрыми и нежными людьми все-таки остались! Но и это под очень большим вопросом.

Я не знаю, как они относились в поздние 40-е к «просто людям», которые не имели к ним кровного родства: возможно, и помогали хоть куском хлеба. Но если в целом, то прожитое изуродовало их пожизненно минимум двумя вещами: они уверены, что есть — важнее чего угодно другого, поэтому вообще-то помочь куском могут, но не могут уразуметь, что кусок в условиях столичного российского мегаполиса — уже не главное, он-то всегда найдется, а вот на что иное, даже вместо куска, они неумолимы, считая это излишеством; и еще они страшно четко ставят грань по признаку родства между «своими» и «чужими». И подарить «просто так» незнакомому человеку, хоть девице, с которой не прочь бы познакомиться, даже 300-рублевую общедоступную мелочь, не нужную тебе, — для многих из них это значит выкинуть!

Поэтому я спрашиваю: их уверенность в собственной высоконравственности и бескорыстии в сравнении с более молодыми — это правда или миф?

И я отвечаю: миф. Выдуманный ли ими самими или же сперва рожденный подлой властью, а потом только ими подхваченный, — это спорно.

Они гордятся только своей рабской безропотностью в вынужденной выносливости, выдавая ее за... в общем, понятно.

Они гордятся: вот как нас били и насиловали во все отверстия, а мы претерпели и прошли! (Об их якобы высоконравственности, о сохранении лучшего человеческого в себе речи нет: это только что оспорено).

Этим часто вслух гордятся в армии «деды» перед «чайниками»: вот как нас драли и е*@ли, вам такое и не приснится, а потому не сметь пищать, когда вас слегка воспитываем ради вашего же блага! Визитная карточка подонков...

Но нормальный человек никогда не гордится своим унижением — «я безропотно прошел!», — а стыдится его, если не попытался восстать или хотя бы устоять.

Этим гордится только холуй, а не раб поневоле. Этим не придет в голову гордиться сохранившему в себе человека зеку, а если он об этом и говорит, то только поневоле и очень глухо. Пришедший домой со службы солдат разве что с натужным юморком может сказать вскользь о глумлении офицеров и «дедов», да и это снабдит рассказом о своем противодействии, чаще вымышленным.

А самого страшного и гнусного вы все равно не услышите от него, не надейтесь.

Но этим гордится и считает обоснованием своей святости подавляющее большинство участников той войны, а также ее детей.

И последнее, просто справедливости ради. Не будем забывать, что самые лучшие, чистые и бескорыстные не дожили: мы их не видим. Вот они-то, может, и были святые. Но мы можем об этом только читать, веря или не веря, и догадываться.

А что до тех, с кем мы пока живем рядом и иногда общаемся, то надо бы понимать: они уверены в лишнем о себе. Власть это лишнее тоже повторяет из подлости своей, да и мы в этом убеждены по дурости.

Но они совсем не святые: им просто Выпало.

Как смогли рабы, так и вынесли.

Мне и этого достаточно вообще-то; только не надо ожидать от них того, чего они не стоят и до чего не дотягивают, а то очень уж горьким будет разочарование.

util