Badge blog-user
Блог
Blog author
Роман Воликов

ВИА имени Вахтанга Кикабидзе

4 October 2016, 12:22

ВИА имени Вахтанга Кикабидзе

Статистика Постов 82
Перейти в профиль
1978. ЖОРА



https://youtu.be/_PVjcIO4MT4



— Вот кто бы чего ни говорил, — сказал Федя, более известный народу как дядя Фёдор, — а лучше Джимми Хендрикса никого нет, и не будет. Жаль, помер бедолага. Хотя когда Жора Лэд Зеппелин орёт, впечатляет, не спорю. Мужики, двадцать третье февраля через сколько будет?

— Через неделю, — сказал Алик, не отрываясь от ответственного процесса приготовления куриных яиц в чайнике.

— Надо Жоре поздравительную телеграмму послать, он который год от армии «косит».

Мы дружно заржали. Жора Ордановский наш бог, во всяком случае, с которым мы лично знакомы. Прошлым летом всей нашей свердловской шоблой мы отправились в Вильнюс, посмотреть на ихнюю жизнь. Ехали через Питер, кирнули портвешка у Медного Всадника, тусанули у грампластинок*, выбор на кости** был большой, но старенький, мамба, румба, ча-ча-ча, всякая сопливая хрень, совсем немного битлов и ролингов, мы же очень рассчитывали пистолсов прикупить, кисов, если повезет, Дэвида Боуи с компанией и дипёплов***.

— А поехали к Кольке-мариману, — предложил дядя Фёдор. — Не погонит же земляков.

Колька-мариман — наш верхотурский пацан, двоюродный брат дяди Фёдора, закончил в Питере макаровскую мореходку, штурманом ходит по морям-океанам. Он нашу шоблу три года назад с рок-музыкой познакомил, да так мы крепко запали на этот драйв, что с тех пор у нас всякие Антоновы и Лещенки хуже матерного ругательства. Он нам с оказией западные пластинки передает, которые за бугром покупает, мы их на мафон переписываем, кто нормальный человек, тому бобину дарим.

Колька, когда не в рейсе, жил в общаге пароходства, нам повезло, Колька вернулся с морей две недели назад, уже попил-погулял, валялся на койке в трезвости и плевал в потолок.

*черный музыкальный рынок около магазина «Мелодия» на углу Бродского и Невского.


** Метод копирования грампластинок на старые рентгеновские снимки, популярный в СССР в 60-70 гг.

***the Beatles, the Rolling Stones, Sex Pistols, Kiss, Deep Purple.


— Здорово, пункеры*! — заорал он точно боцман, а не штурман. — Молодцы, что приехали. А то я от скуки дохну.

Пункерами он нас называет после того случая, когда Севка, он на драмсах колбасит**, «ирокез» себе сделал, два дня по Верхотурью в таком виде ходил, а потом его пэтэушники за углом центрального гастронома отметелели, Севка неделю в больнице проторчал с переломанным носом.

Короче, Колька-мариман нам про Жору Ордановского первым и рассказал. Мол, есть парень наш питерский, поёт принципиально только на русском, но так отжигает, девки в трусики кончают, «Машина времени» и «Аквариум» кислые щи жуют и пресным пирожком закусывают.

Мы, признаться, инфу восприняли настороженно. Мы, конечно, ребята уважительные, к Макару и Гребню с респектом относимся, но, по нашему, гипсово у них всё, без скрима***. Ещё, разумеется, Сашбаш**** есть, его вообще ни к какой банде не отнесёшь, и не рок и не бард, сплошной нерв оголённый.

Дядя Фёдор целую языковую теорию вывел, русский для народных песен да романсов, интонационный ряд такой, самый раз для балалаечников вроде Утесова, мы ему верим, он студент педик, в смысле два курса в пединституте отучился, пока за драку не отчислили и в армию не загремел. Если же хочешь ёбнуть кулаком по тейблу, только английский подходит, утверждал дядя Фёдор, представь, что Дилан на болгарском запел, и сам начинал ржать своей шутке. Мы, конечно, дяде Фёдору верим, но когда на английском лабаем, самим тошно и местные кошки врассыпную разбегаются. Дядя Фёдор злится и орёт, что двоечникам надо в школе язык учить, а не папироски в туалете шмалять. Мы бы учили, только у нас за год пять училок английского сменились, выйдут на работу и сразу в декрет, эпидемия, что ли такая.

— Вы когда в Вильнюс отчаливаете? — спросил Колька-мариман.

— Завтра собирались, — сказал я.

— Завтра в восемь вечера, во деревне Саблино, тридцать три версты вдоль фарватера Финского залива, перед сельскими танцами и щупаньем доярок, группа «Россияне», где Жора Ордановский главный, даёт концерт. Поехали, пацаны, Вильнюс подождёт.

— Чего-то название лажовое, — сказал Алик.

— Название для гопников, — согласился Колька-мариман. — Зато позволяет легальные концерты рубить, не святым же духом парням питаться. В Питере с этим делом строго, это в вашей уральской глухомани как хочешь себя называй, никто не врюхает. Поехали, пацаны, на концерт, не пожалеете, переночуете в общаге, сейчас комендант Никандрыч на смене, он за «пузырь» батальон американского спецназа разместит, не то что пятерых уральских мужиков.



*ироничное прозвище панк-рок-музыкантов.

**играет на ударной установке.

***scream — высокий и очень резкий вокал, переходящий в крик и визг.

****Александр Башлачёв — русский поэт, один из самых ярких представителей советского андеграунда, трагически погиб 17 февраля 1988 г. в возрасте 27 лет.



Называемся мы действительно круто — верхотурское общество дебильных отщепенцев имени Вахтанга Кикабидзе. Директор школы Тамара Леонидовна, когда перед первым выступлением на школьной дискотеке, нашу скромную афишку, от руки нарисованную, посмотрела, чуть со стула не упала.

Мы стояли в её кабинете, директрисины очки метали гром и молнии чуть выше наших голов.

— Мальчики! — укоризненно сказала она, обращаясь исключительно к Валерке. Валерка у нас «хорошист», а батя у него начальник автобазы. — Валера! Ты же приличный мальчик, твой папа такой уважаемый в городе человек. Что за название, прямо скажем, дебильное.

— Можем исправить на ВИА, — подсуетился дипломат дядя Фёдор. — Будет вокально-инструментальный ансамбль имени Вахтанга Кикабидзе.

— Так уже лучше, — вздохнула Тамара Леонидовна. — Ох, уж мне эти молодёжные поветрия. В райкоме ВЛКСМ придумают, а нам, учителям, потом отдуваться. А чем вам Кикабидзе не нравится, молодые люди, хороший артист, глаза такие пронзительные.

— Мы его тоже любим, — продолжил лизоблюдничать дядя Фёдор. — Знали бы грузинский, про аэродром бы спели.

— А какой у вас репертуар? — насторожилась директриса.

— Зарубежные песни социального протеста, — внушительно сообщил дядя Фёдор. — И ещё немного группы «Битлз».

— Эти мне нравятся, — сказала Тамара Леонидовна. — У них такая песня хорошая про девушку...

«Мишель», — подсказал Валерка.

— Да-да, — сказала директриса. — Вы её исполняете?

— Обязательно, — заверил дядя Фёдор.

Дядя Фёдор у нас самый старый. Ему двадцать три года, из пединститута попёрли за драку, отслужил срочную, работает внештатным методистом при райкоме ВЛКСМ. Он и пробил создание ансамбля, по нашему — банды, даже название сумел утвердить — про дебильных отщепенцев, объяснил убедительно, песни поём английские, капиталистический мир загнивает, значит, там все отщепенцы, вот мы их дурными голосами и пародируем. В райкоме посмеялись, но добро дали и аппаратуру выделили, дрова, конечно, с блинами*, но какая в доме культуры была, и на том спасибо.

Остальные участники общества — девятиклассники средней общеобразовательной школы № 2 посёлка городского типа Верхотурье Свердловской области: Алик, он на клавишных, Севка — на барабанах и на чём придётся колотит, Валерка — бас-гитара, и я — Юрка Сырников — баян и второй солист, после дяди Фёдора, который на соло-гитаре первый перец. В отличие от дяди Фёдора, мы с нотной грамотой знакомы, нас всех родители после третьего класса в музыкальную школу сосватали, чтобы меньше по улицам шатались. Там и подружились.

В общем, уговорил нас Колька-мариман. Переночевали в пароходской общаге, днём по Питеру погуляли, а ближе к вечеру отправились на концерт.

*музыкальные инструменты советского производства.


Саблино это чёрт-те где находится. Добирались на электричке, «фугас» бормотени по дороге выпили, скромно, деньги экономить надо. Потом от станции минут сорок пёхом до сельского клуба, опоздали к началу, музыка уже гремела, дверь в зрительный зал нараспашку, герла глазастая на стульчике у входа взяла пятёрку за всех скопом, крикнула: «Опоздавшие сами себе место находят!»

Мы ребята не гордые, плюхнулись в проходе, народ вокруг весёлый, заводной, подпевает, на первом месте на сцене парень мосластый худощавый, хайрами трясёт, на гитаре такое творит.

«Этот, что ли, Жора Ордановский? — восхитился дядя Фёдор. — Качово рубит!»



https://youtu.be/OQ7mN_NBf_Y



Возвращались мы после концерта слегка пришибленные. «Да, пацаны, — выразил общее настроение дядя Фёдор. — Вот это настоящий русский рок. Нам до них как до Луны». И затараторил как на экзамене в пединституте, про самодостаточность, что Жоре никаких заимствований и перепевок не надо, что сумел он в родном языке такое изыскать, что и не подумаешь, будто ему Ордановский интервью давал, а дядя Фёдор как прилежный студент в тетрадочку записывал. Мы, может, и поржали бы, как обычно, уже немного очухавшиеся от того, что увидели, но спать очень хотелось, так и ехали в ночной электричке под болтовню дяди Фёдора и воспоминания о Жориных песнях.

Я клевал носом на жёсткой деревянной скамье и снова видел дурковатого панка в красных «трубочках» с серьгой в ухе и самым настоящим «ирокезом» на голове, который бегал по залу и поливал желающих водяными струями из фиолетового пистолета. Бас-гитариста, забросившего за спину гитару и взявшего в руки скрипку, и снова и снова Жору, с разметавшейся чёрной гривой, который начинал «Кто не с нами, тот против нас» и зал орал вместе с ним.

Я хоть неверующий и, разумеется, некрещёный, и дома у меня никаких таких разговоров не бывает, но тогда подумал, что, наверное, именно так восшествие ангела на землю и происходит. Я тогда точно решил, не буду больше на английском петь, чего позориться. Так пацанам и скажу: или свои песни сочиняем, или заканчиваем бадягу на хрен, есть теперь на кого ровняться.



https://youtu.be/9pbHgv5EPRI



На Витебском вокзале попали под проливной дождь. Вымокли до последней нитки, хорошо, в плацкарте дембеля ехали, домой в Литву, накатили с ними, похорошело сразу. Туалет, как обычно, в вагоне был закрыт, Валерка пошёл в соседний, купейный. Вернулся и говорит: «Пацаны! Прикол какой! В том вагоне Жора Ордановский едет».

«А чего, пойдём, познакомимся», — это я предложил.

— Он что пьёт-то? — сказал дядя Фёдор. — Бухло, наверное, заморское.

Дядя Фёдор, как мужчина хозяйственный, из дома бутылку коньяка прихватил. На всякий случай, вот случай, похоже, и подвернулся.

— Коньяк он точно пьёт, — ответили мы, не сговариваясь.

Жора курил в тамбуре.

— Здравствуйте! — сказал дядя Фёдор несколько напыщенно, как нам показалось. — Мы ваши большие поклонники.

Жора улыбнулся: «Здорово, пионеры! Поклонники это у Аллы Пугачевой. А у рокеров фаны».

— Будем знать, — сказал Севка. — Нас один хороший человек пункерами называет. В шутку, без обиды.

— Пункеры это класс, — засмеялся Ордановский. — Это лучше, чем пионеры. Откуда путь держим?

— Из Свердловской области, — сказал я.

— Я там ребят знаю, — сказал Ордановский. — И в Свердловске, и в Челябинске. Ну, что, пункеры, как вы относитесь к продуктам перегонки хлебных злаков?

— Положительно, — сказал дядя Фёдор. — У нас и с собой есть.

Он достал из кармана куртки бутылку коньяка.

— Прошу к нашему столику, — сказал Жора. — Всю ночь ехать, вот и не скучно будет.

Разговаривать с Жорой оказалось просто и непринужденно, впрочем, опыта общения с другими «звездами» у нас не было. Лёгкий он был, как его песни, и в жизни такой же лёгкий.

Посмеиваясь, сообщил, что официально числится рабочим декораций в Выставочном зале, а Гребень недавно в этом же зале работал монтёром. Сказал, что подумывает перебраться в Прибалтику, неважно, куда, в Вильнюс, в Тарту, там обстановка для рокеров куда лояльнее, чем в Питере, сейшены проводятся регулярно под плешивым названием «фестивали лёгкой музыки», но тот кто понимает, тот понимает, что к чему. В Питере сложно, сказал Жора, сколько лет витает в воздухе идея создать ленинградский рок-клуб, но, похоже, так идеей она и останется. Жалко, столько толковых ребят по подворотням шатаются да, как мы, по деревенским клубам и «квартирникам»*.

— Зато можно делать настоящее искусство, — сказал захмелевший дядя Фёдор. — Не на потребу, не за деньги, а что хочешь, чего душа требует.

— Открытый вопрос, — сказал Жора, тема для него была явно болезненная. — Вот у западных ребят получается ведь, и петь на свой лад, и каноны буржуазные нарушать, и деньги зарабатывать немалые. Я вам так скажу, пацаны, любое бунтарство, если оно не на баррикаде, а на сцене — имеет большую долю условности. Хоть Джаггера возьми, хоть ваших драгоценных пистолсов, побуянили на концерте и в хороший отель, к красивым герлам, кирнуть стаканчик добротного виски. Другое дело, что у великих артистов не поймёшь, где он настоящий, а когда в образе, да и не надо в этом разбираться, это же музыка, а не биология. Они и сами, мне кажется, уже не очень понимают, нам каком они свете, поэтому многие с иглы и не слезают. Я бы так не хотел.

— Без денег жить трудно, — сказал Севка. — Понимаем.

— Я ведь давно пою, — сказал Жора. — С шестьдесят девятого года. Раньше Гребня, раньше многих на рок подсел. Я и Макар — два мастодонта, только вот «машина» на профессиональную сцену прорвалась, не знаю, чего им этого стоило, но догадываюсь, что немало крови, а вот у меня пока не получается. Вот и катаюсь с парнями по фестивалям лёгкой музыки.

— Круто, — сказал Валерка. — В шестьдесят девятом мы первоклашками были.

«Почти десять лет, — подумал я. — Это же какие нервы надо иметь, чтобы в полуподпольном состоянии существовать. Действительно, позавидуешь Макаревичу».

— Я для вашего поколения, наверное, умер в «Beatles». Так оно и есть, я действительно считаю, что к ним так никто и не смог приблизиться.


*популярная в СССР форма проведения нелегальных акустических концертов в обычных городских квартирах.


— У нас, конечно, другие вкусы, — сказал дядя Фёдор. — Энергетика первична, завод, как у пистолсов и слейдов*, за музыкой лучше в «консерву»** пойти.

— Где-то я уже это слышал, — расхохотался Жора. — Ну, да, на концерте у Свина. Он примерно в этом духе и высказывался.

— А это кто? — спросили мы.

— Странный мальчик, — сказал Жора. — Зовут Андрюха Панов, кличка Свин. Из очень приличной семьи, почти диссидентской, мама балерина в Кировском театре***, папа очень давно свалил за бугор, там известный хореограф, живёт, кажется, в Бонне. Он сыну такую аппаратуру сумел переправить, пальчики оближешь, не чета нашему самопалу под фирму, но лабает Свин на ней — здравствуй, ужас — и тексты такие же бредовые. Если это новая волна в рок-музыке, то я старый мудак.

— А как называется банда? — спросил я.

— «Автоматические удовлетворители». В Англии такая команда есть. Свин, ничтоже сумнящеся, название передрал. Напомните, когда в Вильнюс приедем, я их бобину подарю, где-то у меня в сумке валяется. Вот что я вам скажу, пацаны, не суди, да не судим будешь, оно, конечно, верно, только ваши забугорные братья-пункеры вылезут на год на два и стухнут, иссяк моторчик заводной. А что потом, на наркоте скурвиться или коров пасти на просторах Колорадо?

— Они об этом не думают, — сказал дядя Фёдор. — Если думать начнут, сразу драйв пропадёт.

— Всё поддается тренировке, — сказал Жора. — Если, конечно, есть чего тренировать. На мой взгляд, пришёл на сцену, тебя с неё вынести должны. Но кто сказал, что вынести должны через год? Для этого артистизм и нужен, мы с парнями в двадцать пять лет начали в музыкальную школу ходить, курам на смех, можно подумать, а понимаем, нет роста без образования.

— Ты прямо как балалаечник рассуждаешь, — сказал Алик. — Точно Кобзон какой-нибудь или этот песняр дивноголосый, забыл фамилию, эту братву поганой метлой из «ящика» не выгонишь, мы помрём, а они все петь будут «Ну, что тебе сказать про Сахалин...» и «Олеся из Полесья».

Мы заржали на весь вагон к неудовольствию сонной проводницы.

— Есть в Питере классный чувак, — сказал Жора. — Федя Чистяков зовут. Я слышал на одном «квартирнике», как он советские песенки переиначивает. Ухохочешься! Но я не о продажных тварях эстрадных, они свой выбор ещё в пеленках сделали. Принцип ведь один, что для лабухов кабацких, что рокеров прифанатевших. Я об искусстве обходить рифы и при этом оставаться самим собой, вот этому надо учиться. А нравится это всяким соплюхам или нет, совсем неважно, только без обид, пацаны.

— Мы без обид, — сказал я. — Мы сами толком не понимаем, заниматься нам дальше музыкой или нет. Школу закончим через год, большая жизнь начнётся. Наверное, станет не до музыки.

— Трудно сказать, — сказал Жора. — Это как бы живёт вне тебя. Торчит как заноза, не то чтобы тебе противоречит, но в обычной жизни скорей мешает, чем помогает и денег совсем не приносит. А всё равно живёт и никуда ты от этого не денешься, призвание, что ли, как некоторые ублюдки на собраниях говорят. Как там у классиков: «Судьба играет человеком, а человек играет на трубе». Один умный дядька так это сформулировал: «Быть значит быть воспринятым!» Беркли этого умника звали.

*Sex Pistols, Slade.

** ироничное название консерватории.

*** советское название Мариинского театра


— Англичанин? — спросил дядя Фёдор.

— Ага, — сказал Жора. — Английский философ семнадцатого века.

— Вот и я всегда говорю, — важно сообщил дядя Фёдор. — Все лучшее в этом мире от англичан: и рок, и философия, и культура. Русский рок это, конечно, здорово, и я тебя когда послушал, честно скажу, в шоке был, но, согласись, Жора, всё же по-деревенски у нас получается, лапотно, весь мир на ракете летит, а мы на подводе тащимся, повтор за повтор, если текст убрать, вообще ничего не останется.

— Спорить не буду, — сказал Жора. — Знаю только одно, петь надо на родном языке, а не на том, на котором двух слов связать не можешь. На Бродвей нас не пустят и не возьмут, дома надо учиться человеками становиться. Вот такая колбасня, пацаны!


1984. СВИН



https://youtu.be/4zUGPo05LAg



Я возвращался с Северного Флота. Три года на базе подводных лодок в Лиинахамари пролетели быстро, быстрее, чем я думал в тот день, когда обрили голову и вручили матросские штаны с пуговицами на заду.

Подводником я служил сухопутным, сначала в роте охраны, потом в БЧ-18К. За этим загадочным названием скрывалась обыкновенная котельная, я кидал лопаткой уголёк в топку в компании нескольких обормотов и благодарил провидение, что послало меня в такое тёплое местечко.

Коллективчик в БЧ-18К собрался отпетый, интернациональный. Бурят Зорикто, помешанный на карате, каждое утро в любую погоду он выходил на берег залива и делал телодвижения, которые мы по простоте душевной назвали «чуркестанским балетом», узбек с незапоминаемым нормальным человеком именем и фамилией, мы окрестили его Абдула, стармос* Вован, здоровый лоб из Владимира, он отучился курс в тамошнем политехе, потом чего-то случилось, Вован не кололся, чего именно, так и попал на флот, в понимании нашего начальства он был почти профессор математики, лопатой не ворочал, следил за щитом управления котельной, и Санька Вишневский, внук того самого Вишневского, который имени мази. Саньку грозный дед полагал полным дебилом, специально настоял, чтобы его направили на самую грязную пахоту во всем Краснознамённом, Саньке, впрочем, к страшному неудовольствию деда, было похуй. В общем, наш был человек.

Наша славная верхотурская компания после окончания школы разлетелась кто куда. Валерка уехал учиться в Ленинград, Севка, я и Алик в один день призвались в ВС, но на три года на флот загремел только я. «Могли бы и письмецо черкануть, пингвины, — подумал я. — Уже год как дома. Приеду, чайник начищу». Мать недавно написала мне, что дядя Фёдор женился на хорошей девушке, ждут ребенка, дядя Фёдор усиленными темпами делает карьеру в райкоме ВЛКСМ. «Остепенился, наконец», — совершенно искренне добавила мать.

*Старший матрос

Тогда, после поездки в Вильнюс, мы ещё пытались что-то из себя изображать, сочинили несколько песенок на русском, народ на школьной дискотеке послушал без восторга. Осознание того факта, что мы лапотники, только усилилось после знакомства с Жорой Ордановским и увиденного на фестивале в Вильнюсе. Собирались мы на репетиции всё реже, находя множество причин, чтобы отложить, последний раз сыграли, кажется, за полгода до призыва в вооруженные силы.

Бывали в нашей флотской угольно-котельной жизни и просветы. С завидной регулярностью, раз в три месяца, до Лиинахамари добиралась на перекладных на свиданку с братом старшая сестра Саньки, Катюха. Герла она была клёвая, красивая, оттого наглая и бесцеремонная с военно-морским людом, тоже врач, хирург по челюстно-лицевым травмам, как и все в большой семье Вишневских, за исключением оболтуса Саньки. На КПП её лично встречал замполит базы, кокетничал в меру воспитанности, Санька получал увал на сквозняк* и притаранивал сумку, набитую колбасой, разными московскими плюшками и кассетами с новой музыкой.

Они оба, брат и сестра, были преданными сторонниками русского рока. Они открыли мне тот мир, сведения о котором до сих пор, наверное, не докатились до нашего забубенья Верхотурья: в Питере теперь есть рок-клуб, толковая рок-тусня в Свердловске, Новосибирске и Владивостоке, по Москве ходят слухи, что в ближайшее время откроется рок-лаборатория, Гришин** добро дал, просто гэбьё волынит. Был скандальный фестиваль в Тбилиси, где Боб (так они называли Гребенщикова) произвёл фурор на всю страну, когда лёг на сцену и гитару между ног положил, фифы все как разорались, он гомик, какой он нафиг гомик, Боб чего хочет, то и делает, это вот Леонтьев гомик самый настоящий, кудряшки бриолином намазывает, чтобы на дельтаплане не простудиться, когда по «ящику» показывают, пусть спасибо скажут, что Боб этих фиф на три буквы не послал, так обычно комментировала Катюха.

Миллион новых групп, одна интереснее другой, все поют по-русски, петь не на родном языке это нынче моветон, Катюха так произносила это французское словцо, что у меня начинал предательски шевелиться в штанах с пуговицами на заду. С концертами, конечно, тяжко, где попало ребята выступают, но уже не так тяжко, как раньше, толковые парни появились, которые эти концерты организовывают, если людей знаешь, обязательно шепнут, кто где рубит, в каком доме культуры, в Питере один крутой дед обнаружился, писатель Житинский, в журнале «Аврора» ведёт постоянную рубрику о русском роке и чем может нашим помогает. Пока вы тут «карасей сушите», вворачивала язва Катюха, жизнь такие драмсы колотит, закачаешься.

Погода в Заполярье как контрастный фотоснимок: зимой всё время темно, летом всё время светло. Зима десять месяцев, лето два. В свободное от смен время, часами, иногда целыми ночами, когда наше интернациональное котельное братство давило массу, мы с Санькой взрывали это однообразие природы музыкой из магнитофона, импортного двухкассетника Akai , размером с небольшой чемоданчик, его заслуженной


*увольнительные на выходные дни

** партийный руководитель Москвы в 70-80 гг.


привилегии как брата красавицы и внука того, который имени мази. Ошалевшие бакланы держались подальше от нашей котельной, им были не в кайф Шклярский и Борзыкин, зато нам было в кайф, мы были там — с Майком, конечно, с Жорой, с Васей Шумовым, с Крупским, с Кремом*, с другими, такими же чумовыми, мы были там, а не здесь, на ледяном берегу Печенгского залива.

— Из Москвы куда? Домой? — спросил меня Санька в поезде.

— Домой. Куда ещё, — я пожал плечами.

— Катюха с мужем разбежалась, столуется теперь у родителей, — сказал Санька. — Её хата свободна. Оставайся в гости на недельку, ты же в Москве не был.

— Не был.

— Вот и отлично, — обрадовался Санька. — Водовки выпьем, погульбарим. Давно я всласть не отрывался.

Катюха встретила на Ленинградском вокзале по-русски, без каравая, но с водярой. И понеслась чудовая жизнь, от портвейна до коньяка. В первый вечер Санька, как приличный мальчик, отужинал дома с родителями, я, накормленный домовитой Катюхой, завалился спать на человеческой простыне на человеческом диване, Санька после ужина намекнул предкам, что друзья заждались и в два ночи ввалился на хату с толпой ребят и девчонок, утром прикатила Катюха с радостным сообщением, что взяла в больнице отпуск за свой счёт. Помню, что пили, пили много и разное, слушали музыку, плясали до остолбенения, ещё кое-чего было, организмы на флоте подзастоялись, у меня вообще по этой части до службы не густо было, а тут такие герлы, не знаешь, кого выбрать. Помню смутно, что выбрали в результате меня, брюнеточка кучерявая, они ещё с Катюхой из-за «Машины времени» сцепились, Катюха цедила, что продался Макар за бабки, какой-то фильм «Душа» костерила почём свет, где Макар и Боярский, слащавая рожа ублюдочная, вместе лабают, а брюнеточка Макара защищала, не до седин же человеку в подполье сидеть, ему и так грустно, жену польский пидорас увел, а Боярский мурло, конечно, зато рожа в каждом киоске «Союзпечати» висит. Тут брюнеточка на меня глаз положила и забыла про слащавого Боярского. В постели она дискуссиями не занималась, хорошо с ней было, здорово.

Где-то день на пятый Катюха скомандовала: «Сегодня не пьём! До вечера, во всяком случае».

— Что случилось? — встрепенулся Санька. — Родители волнуются?

— Родители заволновались, когда ты ходить начал, — сказала Катюха. — Уже тогда было видно, что мальчик непростой. «АУ» приехал, вечером концерт в клубе Горбунова. Днём Юрке Москву покажем, а то он кроме стакана и ваших рож опереточных ничего и не видел. Погостил в столице, называется.

— Что такое «АУ»? — спросил я.

— «Автоматические удовлетворители». Питерские ребята, самый настоящий панк-рок. Андрюшка Панов, он же Свин. Два года назад на «квартирнике» у Юфы** он нажрался, встал передо мной на колени и сделал предложение выйти замуж. Потом, правда, поинтересовался, как меня зовут.

— А ты? — спросил Санька.

— А я тогда замужем была, — сказала Катюха.

— Нам об этом Свине Жора Ордановский говорил, — сказал я. — Когда в Вильнюс вместе ехали в одном поезде. Как-то он не очень лестно о нём отозвался.


* «Пикник», «Телевизор», «Зоопарк», «Россияне», «Центр», «Чёрный обелиск», «Крематорий»

** Е. Юфит — ленинградский художник-авангардист и кинорежиссер.


— Свин не всем нравится, — сказала Катюха. — Ему вообще насрать, нравится он, не нравится, за что его, скотину, и люблю. А Ордановского жалко.

— А что случилось? — спросил я.

— На Старый Новый год пропал без вести. Пили большой компанией на даче, Ордановский пошёл за новым пойлом, да так и не вернулся. Что случилось, неизвестно.

— Такой человек, — сказал я. — Невероятный. Он всей нашей шобле верхотурской будто глаза открыл. А что милиция?

— А ничего, — сказала Катюха. — Эти о наших лишний раз не побеспокоятся, если бы какой сынок мажор пропал, всю страну перевернули бы. Будем надеяться, что живой, Ордановский человек своеобразный, запросто мог в какой-нибудь монастырь податься. Посидит в келье год-другой отшельником и всплывёт на свет божий.

— Будем надеяться, — сказал Санька. — Ну, перед концертом-то святое винишка накатить. Сестра, ёлы-палы, не дай свершиться глумлению над организмом.

— Перебьёшься, — сказала Катюха. — Концерт в клубе Горбунова, рядом с Киевским вокзалом. Ментов будет больше, чем фанов. Я на концерт собираюсь, а не в обезьянник. С собой пронесём, на концерте не грех.

Клубешник был захудалый, замызганный, хоть и в центре Москвы, наш верхотурский дэка по сравнению с ним дворец махараджей. Билетная касса зачем-то находилась на высоте метра два от пола, народ, хохоча, бросал туда мани, из окошка кассы время от времени раздавался старушечий голос: «Не бросайте деньги, я вас умоляю, подавайте!».

На дверях в зал дежурил амбал с физиономией морпеха.

— Слону скажешь, что билет у бабушки, — проинструктировала Катюха. — Это пароль.

Слон внимательно посмотрел на мою форму:

— Где стасиков* гонял, зёма?

— Лиинахамари, — сказал я. — Батоны** обслуживал.

— Тупик Северного Флота, — ухмыльнулся слон. — Я на полтиннике*** ходил, маркони****, — и лично сопроводил меня на первый ряд.

Зал был забит битком, Свин лежал, свернувшись клубком на сцене, музыканты насмешливо поигрывали нечто, напоминающее Slade.

— Похоже, он пьяный, — сказал я Катюхе.

— Свин всегда пьяный, — констатировала она. — Он по-другому не выступает.

Свин пошевелился, резво вскочил на ноги и ушёл за занавес.

«Сейчас начнётся!» — крикнула Катюха на весь зал.


https://youtu.be/xB9BtpLCbQs


*корабельные тараканы

**ироничное название атомных подводных лодок

***сторожевой корабль

****судовой радист


Не могу сказать, что мне понравилось то, что делал на сцене Свин. Было видно, что чувак ломается, в его несомненном пьянстве сквозило презрение мальчика-мажора к пиплам, которые собрались послушать. Мне не понравилось, меня заворожило. Потому что в этом презрении, с которым коряво пел Свин, звучало такое пренебрежение к самому себе, такое желание заглянуть вглубь самого себя, внутрь самого скелета, покопаться среди говна и извлечь оттуда. Что-то извлечь, может быть, бриллиант, а может просто камушек. Свин не любил себя, он изучал себя со стороны как посторонний предмет, ему действительно было всё равно, нравится этот процесс окружающим или нет.

«Это, пожалуй, покруче, чем пройтись с голым задом на параде Северного флота», — подумал я. — Наверное, так выступают пистолсы и кисы*«. Я никогда не видел их концертов, по понятным причинам, но слушая Свина, не сомневался, что именно так они и делают. Иначе зачем, фактически втолковывал Свин, зачем иначе выставлять себя на обозрение. Все песни давно написаны, их спели множество раз и множество людей, кто-то лучше, кто-то хуже, некоторые гениально, но от этого ничего не изменилось. Говно не перестало вонять, а козлы не превратились в благородных скакунов. Если хочешь врать, пой про траву в иллюминаторе, а лучше вообще не пой, делай себе карьеру, квартирка, машинка, жена красавица, будешь паинькой, за бугор поедешь, в посольстве сидеть, ананасы жопом жрать. А вот если не хочешь... Тогда, наверное, разбирайся, чего ты хочешь, и никто тут тебе не судья и не арбитр, чтобы правила устанавливать.

«Ну и как тебе?» — спросила Катюха после концерта.

— Не знаю, — сказал я. — Правда, не знаю. Он будто с другой планеты, этот Свин, ему, по-моему, по фигу, слушают его или нет. Все за колбасой давятся и шмотками модными, глотку готовы перегрызть, а этому насрать, есть колбаса, хорошо, а лучше — хрен с ней, перебьёмся.

— Он такой не один, — засмеялась Катюха. — Хотя Свин как раз в очередях не стоит, у него всё в порядке, поверь мне. Он великий артист, жаль, не состоявшийся, потому что в совке родился, в совке и проживёт всю жизнь, не захочет уезжать, испугается, там пахать надо, а Свину это не дано. Он клоун от природы, законченный негодяй, в том смысле, что ему ничего не надо. А если и надо, он с этим борется, и не скрывает этого, вот за что, мерзавец, и любим.

— У тебя с ним было? — спросил я.

— Не было, — сказала Катюха. — Я как порядочный человек в душ пошла, а он заснул. Вот я и говорю — мерзавец.

— Может, только так и надо, — сказал я. — Я не про то, что заснул. Я про то, чтобы заниматься только тем, чем хочешь.

— Ещё скажи «как хочешь», — сказала Катюха. — Посмотреть на Свина раз в год, энергией иступлённой зарядиться всегда с радостью, а жить вот так ежедневно, нет уж, увольте. Знаешь, хирурги перед сложной операцией обычно говорят «ну, с богом!». А сами при этом атеисты и циники. Смешно.

— Кому как, — сказал я. — Тому, кто лежит на операционном столе, наверное, не очень.

— На столе лежат под наркозом, — сказала Катюха. — Как овощи. Домой приедем, я тебе видеокассету поставлю. Год назад «финики»** снимали для своего телевидения рок-сейшен под Питером, на стадионе, как раз после выступления Свина менты нагрянули, всех разогнали. Но АУ успели запечатлеть. Андрюшка там такой красавчик!


https://youtu.be/DpGYaStm4d8


*«Sex Pistols», «Kiss»

**Ироничное название финнов


Верхотурье встретило поздней весной, заброшенными церквями и бесконечной очередью за хеком в центральном гастрономе. Втроем, Севка, Алик и я, мы сидели на лавочке и лениво рассматривали недовольных жизнью сограждан. Пить, после Москвы, не хотелось.

— У тебя, вообще, какие планы? — спросил Севка.

— Да никаких, — сказал я. — В институт, конечно, было бы неплохо поступить, в Новосибирске хотя бы, только я у матери один подмога, здесь буду работу искать.

— Валерка зимой приезжал на каникулы, — сказал Алик. — Такой мажор расфуфыренный, правда, выпил, сразу в нормального человека превратился. Сказал, что после института в Питере останется, ему в порту вакансию предлагают.

— Понятно, — сказал я. — Кто ж по доброй воле из Питера уедет. Там жизнь кипит.

Очередь из граждан недовольно заурчала.

— Хек закончился, — сообщил Севка. — Как обычно, половине не досталось. Это мы так прикалываемся, приходим посмотреть, как народ Советскую власть материт. У нас всех развлечений водяры нажраться в выходные и к девкам зашустрить.

— Ещё на речку летом, — сказал Алик. — Полюбил я, пацаны, в последнее время рыбалку. Поудишь, потом в баньку. Расслабляет, без всякого бухла.

— Где же ты так напрягаешься, — заржал Севка. — Неужели на сварных работах в гараже?

— А что там дядя Фёдор? — спросил я. — Говорят, большой начальник стал. Забурел?

— Да нет, не очень, — сказал Алик. — Стройотрядами командует по комсомольской линии. У нас тут по Тюменскому тракту что-то вроде филиала БАМа открыли, вот он там и подвизается. Портвешок на лавочке с ним теперь, конечно, не выпьешь, но так на улице встречаемся иногда, пожурчим и разбежимся. Он человек семейный, жена, ребёнок, вечно по делам торопится.

— Торопыга он всегда был, — сказал я. — А что пацаны, не начать ли нам снова?

— Да мы уже думали, — сказал Севка. — Здесь такая тоска, только спиться легко можно. Тебя с дембелей ждали. В дэка сходили, все наши инструменты на месте, никому не понадобились. «Кухню»* бы обновить, больно она лажовая. С директором Станиславом Макарычем перетёрли, тот сказал, давайте предписание от комсомольцев, запишем вас как народную самодеятельность.

— Навещу дядю Фёдора, — сказал я. — Авось подмогнёт по старой памяти.

— Ты к нему в райком зайди, — сказал Алик. — Домой не надо, жена у него вздорная. Мы пару раз слышали, как орала на улице. Нерусская, казашка вроде.

Дядя Фёдор сидел за большим столом и пил чай. За его спиной висела карта области с красными, зелёными и фиолетовыми флажками. На столе на кедровых шишках лежал покоцанный гипсовый бюстик Маркса с таким видом, будто просил помощи у трудящихся масс.

«Дядя Фёдор в своем духе», — подумал я.

— Здорово!

— С прибытием на родные берега! — дядя Фёдор обнял меня.

— А с чего с классиком?

— Устал, — невозмутимо ответил дядя Фёдор. — Чай будешь? Водки не предлагаю. На работе ни-ни.

— Можно и чаю, — сказал я. — Чай не водка, много не выпьешь.

— Ты по делу или просто поболтать со старым товарищем?

*Ударная установка

— По делу, — сказал я. — Мы тут с ребятами банду решили снова собрать.

— Банду? — повторил дядя Фёдор с таким выражением лица, будто только что открыл Америку. — Теперь говорят — команда. Это хорошая мысль. Я в Свердловске часто бываю по стройотрядовским делам, там теперь столько команд интересных. А у нас ну прямо как в тайге. Несправедливо.

— Поддержишь? — спросил я.

— Поддержу, — сказал дядя Фёдор. — Петь кто будет? Ты?

— Я. Севка на драмсах, Алик — на аппарате*. Пока всё. Объявление повесим в доме культуры: набираем состав в музыкальный ансамбль.

— Нормально, — сказал дядя Фёдор.- Я бы и сам с удовольствием, но не поймут высокие товарищи такого закидона. А вот песенки свои передам, завтра блокнот принесу. Я, как грамотный перец, в двух вариантах написал, один — для «литовки»**, второй — для исполнения. Для официоза, например, называется «Лесной олень», а на самом деле — «Ишак». Посмотришь, короче, думаю, что подойдёт.

— Конечно, подойдёт, — сказал я. — Я в твоих способностях не сомневаюсь. «Кухню»***бы обновить, усилки новые неплохо достать, в дэка один магнитофон раздолбанный «Илеть», на нем свист таракана не запишешь.

— Ясный пень, нормальную студию создавать надо, — сказал дядя Фёдор. — Я и «звукача» хорошего знаю, Пашка Сёмин, в Косолманке в сельском клубе прозябает. Отпишем ему вечную командировку в Верхотурье, сто вёрст для бешеной собаки не крюк. Вот что, я тут несколько дней с бумажками побегаю, оформим всё как положено. Потом Пашку вызовем и рванём с ним в Свердловск аппаратуру закупать. Я меломанов знаю, подскажут, где дефицит приобресть.

— Когда приходить, — спросил я. — В понедельник?

— Приходи в понедельник. Название придумали?

— Может, наше оставим, — сказал я. — Верхотурское общество дебильных отщепенцев имени Вахтанга Кикабидзе?

— Не прокатит, — сказал дядя Фёдор. — Нам понаслали всякую шошу-ерошу из области, старых пердунов, они в Свердловске проштрафились, теперь на молодёжной стройке грехи замаливают, для них Розенбаум с извозчиками верх скабрезности. Давай, как тогда в школе — ВИА имени Вахтанга Кикабидзе. Чуваки не воткнут, решат, что мы за интернационализм и дружбу народов.

— Ну, давай, — сказал я. — Только без кепок аэродромных.

— Кепок не надо, — согласился дядя Фёдор. — С кепками точно засмеют.


*барабаны, клавишные

** цензурная процедура

*** ударная установка


1987. ЕГОР

https://youtu.be/k3xWccOZw9o


Всё-таки Верхотурье конкретная дыра. В Москве и Питере гонения на «писателей»*, сорока на хвосте весть принесла, что «балки»** прикрыли, не успеет народ собраться, тут же облава ментовская, Романову из «Воскресенья» срок дали, Ивонну*** из «Браво» в тюменский леспромхоз отправили, намекнули, что лучше щи лесорубам варить, чем в психушке париться, а у нас, у подножия Уральских гор, тишь да гладь да божья благодать. Нет у нас никакого рока, только ВИА, правда, имени Вахтанга Кикабидзе.

Дядя Фёдор, конечно, гений. Так он законопатил мозги своим начальникам, так им головы запудрил, что это не музыка, а цирк, цирк, причём, народный, из самой гущи сибирских сказаний, трудягам в тайге не до высоких материй, чисто Глинка им до фени, им родное подавай, недавно из землянок вылезли и недалеко ушли. Тут я очень удачно про буратинный голос придумал. Уловка простая: если при записи скорость замедлить, то при воспроизведении в стандартном режиме голос получается псевдодетский, кукольный, один в один как у Буратино из фильма.

Дядя Фёдор сначала на дыбы встал, как это мои гениальные песни тупорылым голосом петь, мы поматерились с полчаса, на мате у нас многое держится, дядя Фёдор смилостивился, послушал и говорит: «А клёво!». Походил, поругался, но уже про себя, и утвердительно махнул рукой: «Клёво! Погнали, пацаны. Будем считать, что это наша коронка».


http://zaycev.net/pages/15726/1572678.shtml


В целом, у нас всё в шоколаде. Мы широко известный коллектив в узком верхотурском кругу. Дядя Фёдор раздобыл в Свердловске вполне приличные магнитофоны, играем, записываем, несколько альбомов сграндиозили. Самый удачный называется «современный молодежный фельетон о любви», выглядит так, будто мы в студии радиостанции «Юность» отвечаем на письма слушателей.

Говорят, «фельетон» на Шувакише**** по тридцать рублей ходит. Так дядя Фёдор говорит, есть у меня подозрение, что он в этих тридцати рублях в доляхе, но мы не в обиде, дяде Фёдору семью кормить надо, и аппаратура не три копейки стоит.

Год назад он пристроил всю нашу банду внештатными методистами в дэка. Работа не пыльная, репетируем и пишем в основном по ночам, чтобы шума было меньше в прямом и переносном смысле, в нашем городишке мы прямо звёзды, как идём по улице, вслед цокают — «водопады в „Туру“ пошли тухлые котлеты лопать». «Тура» единственный в городе ресторан, лапотный, конечно, но какой есть, да и были мы там всего пару раз — на банкете у стройотрядовских начальников лабали. Мы бы, конечно, отказались, панки за понюшку табаку не продаются, но дядя Фёдор проявил стальную волю — «хотим жить спокойно, надо быть флексибельными».



*нелегальные звукорежиссеры

**подпольные рынки магнитоальбомов

*** псевдоним Ж.Агузаровой

****барахолка в Свердловске (ныне Екатеринбург)



— Ты чё не по нашему ругаешься? — возмутился Севка, у него с английским в школе всегда беда была.

— Чё, на кухне задрамсился? — продолжил наседать дядя Фёдор. — Гибче надо быть, гибче.

Ну, чё, спели комсомольским начальникам «Хау дую ду» и «Рейганкашечку», те под столы от хохота свалились, сто раз просили на бис повторить. Слава!



http://zaycev.net/pages/594/59494.shtml



Скукотища, конечно. Жизнь проходит как в монастыре, ни рассвета, ни просвета. Развлекаемся как можем, записали буратинным голосом песенку «Ишак», такую лёгкую издёвочку над «Змеёй» нашего великого, послали Борисборисычу*, тот не ответил, обиделся, наверное.



http://zaycev.net/pages/594/59489.shtml



Недавно серьезно, без мата, поругались с дядей Фёдором. В Свердловске открылся рок-клуб. Возникло мнение, написать заявку о вступлении, поехать, познакомиться с пацанами. Дядя Фёдор упёрся рогом. «Знавал я, — кричит, — одного пенька, тот в шестьдесят шестом рок-клуб в Каменск-Уральском организовал, а потом тайгу пять лет подметал, сейчас дворником работает на улице Посадской. Так же хотите?»

— Перестройка же, — говорим.

— Кому перестройка, а у нас стройка. Повременим, пацаны, если через год лавочку не разгонят, тогда и вступим.

Мутит чего-то дядя Фёдор со своей коммерцией, не хочет нас в люди выпускать.

Тут я уже решил письмецо Саньке Вишневскому накатать, по старой дружбе, мол, приюти гениальных уральских чертей, Москва деревня большая, может, и нам с нашими песенками место найдётся. Дядя Фёдор как почувствовал. На первой после новогодних праздников репетиции объявляет:

— Складывается такое впечатление, что мы застряли на месте.

Мы молчим, ждём продолжения.

— Импульс требуется, — говорит наш манагер. — Новые впечатления, новые города.

— Не тяни кота за хвост, — сказал я.

— Короче, пацаны, в марте в Новосибирске межгородской рок-фестиваль. Едем. Заявку нашу утвердили: фолк-панк-рок-группа имени Вахтанга Кикабидзе.

— Что за хрень? — сказал Алик. — Фолк-панк-шманк, помесь негра с мотоциклом.

Алик чёрных не любит, хотя ни одного нигера вблизи не видел, характер такой у человека, ничего не поделаешь.

— Нормально, — сказал дядя Фёдор. — Рекламный ход: хуй поймешь, чего означает. Там шушера и похлеще будет, например «Кооператив Ништяк», ничего себе названьице, и эти безбашенные из Омска — «Гражданская оборона».

— Летов это круто, — сказал я. — Им Свин в подмётки не годится, я кассету слышал — гаражный рок без всякого соплежуйства. И сам Летов не понтярщик, год в психушке «колеса» жрал за мать-анархию, пока его старший брат не вытащил.

— Мы не хуже, — сказал дядя Фёдор. — Просто мы скоморохи. Репетировать будем нещадно, пацаны, как-никак наша первая гастроль.

*Б. Гребенщиков

История про волосатого очкарика Егора Летова, который колесит по необъятной с подругой Янкой Дягилевой и рубит запредельный рок, докатилась и до нашего таёжного уголка. История, как водится, была слишком романтичной, чтобы быть похожей на правду, поэтому возможность взглянуть на «Гражданскую оборону» интриговала.

«А ведь омские эти перцы помладше нас будут, — меланхолично подумал я. — На год, на два. Они живут, а мы тут в дэка скоморохов первозданных изображаем, над кем смеемся, те, похоже, нас не слышат».

Новосибирск оказался мрачным городом, состоящим из сплошных заводов. Унылый, слегка озеленённый центр плавно перетекал в бетонные заборы с колючей проволокой, за которыми честные труженики ваяли танки, самолеты и прочие драндулеты.

— Как здесь люди живут, — бурчал дядя Фёдор. Он выглядел как попугай, по случаю эпохального события нарядился в костюмчик с оранжевым галстучком, жена постаралась. Зато обкомовским комсомольцам сразу пришёлся по душе, наши дурные тексты залитовали* в три секунды, и весь вечер плакались дяде Фёдору в жилетку в кабинете директора ДК Чкалова.

— Тухло здесь, — сообщил дядя Фёдор, когда явился в общагу, куда нас поселили. От выпитого с комсомольцами апельсинового сока его болтало как кильку в трюме. — Такие сыкуны эти новосибирцы. Столица вольной Сибири, ёбанный насос. Засранцы, зато спирт с апельсиновым соком мешают чудесно, никакого противоречия антиалкогольному закону. Короче, «Звуки Му» и «Аукцыон» зарубили, выступать не будут. «Нау» хотел приехать, отказали. Теперь у них одна головная боль — Летов.

— Вот пидоры, — сказал я. — А чего с «ГРоБом»**?

— Этот ваш Летов ещё тот удмурт, — дядя Фёдор с наслаждением растянулся на койке. — Мало того, что явился без приглашения, программа у него, знаете, как называется?

— Как? — спросил огромный как медведь панк из Тюмени. Он задрейфовал в нашу комнату несколько часов назад с туристским сидором, из которого, как из волшебного рога изобилия доставал «три семерки»***, одну бутылку за другой.

— Простенько, — сказал дядя Фёдор. — Ненавязчиво — «Адольф Гитлер».

— Мужчина! — одобрительно икнул тюменский панк. — Обосрались комсомольцы?

— Обдристались, — заржал дядя Фёдор. — Ещё больше, когда Летов заявил, не пустите на сцену, на площади Академгородка петь буду. Я в психушке лежал, у меня справка есть.

— Если Егора не пустят, я тоже на площади петь буду, — заявил тюменский панк. — Мы за свободой приехали, а не жопы комсомольские лизать.

— Пустят, — сказал дядя Фёдор. — Я как всегда придумал гениальный выход. Официально программа «ГО» будет называться — «Без названия». Нет названия и всё тут, забыл придумать, псих недолеченный. Не хотите, приглашайте Барыкиных и Вайкуле и целуйтесь с ними взасос.

— Чувствую, завтра байга конкретная будет, — сказал тюменский панк. — Не зря я сюда приехал.



https://youtu.be/XX3G5jMRfWQ


*цензурная процедура перед выступлением

** «Гражданская оборона»

***советское крепленое вино

То выступление Летова в новосибирском доме культуры продолжалось ровно двадцать семь минут. Выступала «Гражданская оборона» сразу после нас, на двадцать седьмой минуте на сцену вылетели дружинники и потащили за кулисы усилки и микрофон. «Гражданская оборона» начала дружинников лупить, мы тоже присоединились, зал ревел, какой-то придурок вырубил электричество, тюменский панк схватил главного дружинника и одел ему гитару на голову. Дядя Фёдор в этот момент очень своевременно опохмелялся в буфете.

Во дворе нас загрузили в милицейские «воронки» и отвезли в обезъянник. Поздно ночью под бдительную диктовку дяди Фёдора мы написали объяснительные, что оказались вовлечёнными в потасовку случайно, «простите-извините», и вышли на спящую улицу гостеприимного Новосибирска.

— Хороший фестиваль, — сказал Севка, потирая шишку на лбу. — Будет, что вспомнить.

— Ловим тачку и едем в гости, — сказал дядя Фёдор. — Нас ждут.

— Куда? — поморщился я. — Стакан бы накатить, первый концерт в большом городе. Обмыть надо.

— Обмоём, — сказал дядя Фёдор. — Там обещали.

Квартира была однокомнатная, но просторная, на седьмом этаже панельного дома на окраине города. Мебели не было никакой, посреди комнаты разбита армейская палатка. Толпа народа сидела на полу и бухала, кто «сухач», кто «чпок»*. С некоторыми мы познакомились перед концертом, пацаны из «Кооператива Ништяк», Олег Судаков, манагер «Гражданской обороны», Женя и Олег Лищенко, которые утром выступали с Летовым. Внутри палатки сидел Егор, по-турецки скрестив ноги, рядом с ним коренастая, крепкая девчонка.

— Янка, — представилась она. — Привет героям дня!

— Да мы так, — искренне смутился я. — Вот вы...

— Мне понравилось, как вы песенки делаете, — сказал Егор. — Оригинально, ни на кого не похоже. И смешно до коликов! А то все кругом такие унылые, как сибирские болота.

— Да ладно, — сказал я.

Было нешумно, Янка иногда играла на гитаре и пела низким, приглушённым голосом. Песни у неё были удивительные, резкие и трогательные одновременно, я никогда таких песен не слышал.

— Чего дальше будешь делать?

— Янку заберу и в бега подамся, — сказал Егор. — Мне не привыкать. В Питер двинусь, там друзей много. Может, к брату, он в Москве живёт. Я — перекати-поле, мне на одном месте не сидится.

— После таких дел лучше подальше рвануть, — сказал я. — Комсомольцы ребята злобные.

— Не обращай внимания, — сказал Егор. — Совок уже умер, то, что на фестивале произошло, отрыжка местного значения. Один дурак скомандовал, другие дураки побежали исполнять. Их что бей, что не бей, не поумнеют.

— Не знаю, чем эта перестройка закончится, — сказал я. — Очереди за жратвой ещё переживём, а вот очередь за водкой это перебор.

— Ясно, чем закончится, — сказал Егор. — Дятлов сменят вороны. Подметут всё, что плохо лежит, деньги на первое место поставят. Жизнь начнётся, как в нэповской поговорке: «Есть деньги — Иван Иваныч, нет денег — пошёл на хуй!» Наступает время таких как ваш дядя Фёдор. Это же он меня из обезъянника вытащил, напугал комсомольцев,

*сухое вино; смесь водки с сильно газированной водой

это, мол, будущая звезда, он вас в порошок сотрёт, когда на Олимп заберётся, те и дали задний ход. Чутье у человека на бабло. Вы с таким манагером не пропадёте.

— А ты не пропадёшь? — спросил я.

— Я — солдат, — сказал Егор. — Это я сам для себя так решил. Не то чтобы анархист, но против любой системы. Система человека подавляет, буржуазная помягче, совок жёстко. Мне поэтому гаражный рок и по душе, играем как умеем, записываем дома на чём попало. Зато не ржавеешь, поёшь, что думаешь, а не то, что тебе придумали.

— Западные же ребята не ржавеют, — сказал я. — И гонорары у них ломовые, и аппаратура классная.

— Кто как, — сказал Егор. — Мы с тобой точно не знаем, во всяком случае, что в у них в душах творится. Как дедушка Ленин говорил: «Жить в обществе и быть свободным от общества невозможно». Вот кто точно не ржавел, так это Высоцкий, вот и умер в сорок два года. И Маяковский застрелился, когда окончательно понял, что из футуриста в продажное фуфло превратился.

— Не знаю, — сказал я. — Для меня лично рок это такой карнавал. А на карнавале всё можно.

— На карнавале всё можно, — сказал Егор. — Но жизнь это ведь не только карнавал...



ТРИ ЗЕЛЁНЫХ ГУДКА В ТУМАНЕ

https://youtu.be/pe_H4VXKrLM


По возвращению из Новосибирска дядю Фёдора будто подменили. Он потащил всю нашу шоблу в Свердловский рок-клуб, нас приняли на ура, о нашем сибирском фуроре уже все слышали. Галстучек забросил за шкаф и ходит исключительно в водолазках, которыми на Шувакише запасается. Назначил себя художественным руководителем ВИА имени Вахтанга Кикабидзе и гордо козыряет модным словом «продюсер».

Перестройка вершилась у нас на глазах. «Нечего прозябать в глуши, — кричал теперь на каждом углу дядя Фёдор. — Все великие музыканты в какой-нибудь жопе начинали, битлы, например, в фабричном пабе в Ливерпуле. Главное, не останавливаться. Давайте сочиним что-нибудь эпохальное, рок-оперу для начала».

— Какую оперу, — сказал я. — Сдурел! У всех три класса музыкального образования, на чижик-пыжик максимум хватит.

Дядя Фёдор помутил либретто с неделю и скис.

Эпохальная идея пришла мне в голову ночью, во сне. Я как раз со своей девчонкой поссорился, она разнылась, лето, на юга охота, денег как назло ни шиша не было. Сплю я и вижу, как в зале кремлевского дворца собрался первый всесоюзный панк-съезд, подонки и отщепенцы со всей страны: стиляги, люберы*, байкеры в кожане, малолетки в чехлах от «Запорожца», металлисты, увешанные утюгами и цепями от унитазов, и, разумеется, сами панки, бритые, с «ирокезами», с хайрами фиолетово-красными, в булавках, ошейниках, браслетах, с ними за компанию подруги закадычные, прошмандовки плечевые и подзаборные.

*молодёжная группировка националистического толка в пригороде Москвы — Люберцах

На сцене за столом, красным кумачом покрытым, дядя Фёдор сидит и пьёт шампанское из графина. Вокруг него вьюном Севка крутится, который вовсе и не Севка, а корреспондент китайской газеты «Жэньминь Жибао». Веселые все, уже пьяные, а голосуют ногами, отчего председатель дядя Фёдор злится и ругается.

Так я это всё отчетливо увидел, что подскочил спозаранку, пацанов из домов вытащил, текстик мы втроем быстренько сварганили и записали на скорую руку в пустынном по случаю раннего утра дэка. С музыкальной основой заморачиваться не стали, использовали «Вставай, проклятьем заклеймённый», добавили для угара детский ксилофон и бонги.


http://zaycev.net/pages/595/59507.shtml



Послушали, подправили, переписали. Ещё раз послушали, понравилось. Позвонили дяде Фёдору, тот пришёл с недовольной рожей и ахнул. «Гениально, — вопит. — Вот это разворот, не ожидал, пацаны, честно скажу».

Если раньше наш манагер нас бездарями через день покрывал, то теперь мы исключительно гении. Ну, ладно, доброе слово и панку приятно.

Так мы и родили этот «Первый всесоюзный съезд панков», кукольный мир с кукольными персонажами, страшно напоминающий наш собственный окружающий мир. Помню, мне тогда казалось, будто я доказываю Летову, что это всего лишь карнавал, а он как-то грустно улыбается и молчит.

Быстро записали, за несколько дней и ночей, потом в Свердловском рок-клубе нам свести помогли. Когда альбом был готов окончательно, одними из первых слушателей оказались Кормильцев* и Бутусов, «Нау» как раз приехал в родной город концерт на стадионе дать. Кормильцев только головой качал, а Бутусов просто сказал: «Завидую, пацаны! Я так отвязываться не смогу».

И полетел наш первый панковский съезд во все концы советской Родины. У дяди Фёдора связи с комиками** крепкие были, он по пьяни однажды признался, что десять тысяч кассет продано было, когда мы по той же пьяни стали подсчитывать, сколько же это денег, дядя Фёдор резко протрезвел и хмуро сказал, что ещё и расходы есть, и поделиться всегда надо кое с кем, чтобы хлопот не возникало. Но лишней хулы возводить не стану, дядя Фёдор и нам достойно отстегивал. У заезжих армян мы тачки прикупили, модные «восьмерки»***, я в конце года свадьбу сыграл, по-людски, человек пятьдесят было.

Дядя Фёдор набил большую дорожную сумку кассетами и отправился в Питер с тусовкой кентоваться. По этой части он, конечно, дока. С Вишней подружился, с Тропилло****. Тропилло только назначили директором питерского филиала фирмы грампластинок «Мелодия», он клятвенно обещал следующий наш альбом на виниле выпустить. А писатель Житинский так на панк-съезд запал, что в своем «Рок-дилетанте» в журнале «Аврора» назвал лучшим альбомом года. Дядя Фёдор хвалился, что лично вручил Гребню кассету с песней «Ишак», тот послушал и отечески похлопал его по плечу. Но думаю, что все-таки врёт.


*И.Кормильцев — автор текстов песен группы «Наутилус Помпилиус»

**нелегальные перевозчики дефицитной продукции

*** «Жигули» восьмой модели, популярные в СССР в конце 80-х гг.

****легендарные подпольные звукорежиссёры


Вот так мы постепенно превращались в буржуев. Богачество и слава свалились на нас неожиданно и резко. Тогда вообще всё происходило молниеносно — вчера на гитарках в подъезде тренькали, а тут хлобысь — и на стадионе перед многотысячной толпой.

Мы это хорошо почувствовали, когда приехали на фестиваль «Сырок» в Москву. Собрались все малоизвестные — «Агата Кристи», «Вопли Видоплясова», «Не ждали». Из живых легенд только «ГроБы»*. Я из-за кулис выглянул, мама дорогая, в зале тысяч десять, напрасно глазами Саньку Вишневского и Катюху искал, какое там, все лица в одну слепящую маску слились (Санька и Катюха гостеприимно встретили нас в Москве, Санька заматерел, почти не пьёт, здоровье бережёт, мединститут заканчивает, в стоматологи намылился, а Катюха не изменилась, такая же боевая, как и прежде, и такая же незамужняя). Страшно было, словно в ледяную пропасть прыгаем, одни только эстонцы из «Не ждали» невозмутимость сохраняли.

Победителями объявили «Гражданскую оборону». После концерта я подошёл к Егору. Он и Кузя Рябинов стояли у широкого окна и мрачно курили, будто им всё происходящее в западло.

— Как жизнь? — спросил Егор.

— Мал-помалу, — сказал я. — Процветаем. Но концерты редко даём. Не наше это.

— Хуйня это всё, — сказал Егор. — Завязывать пора. Попсеет всё на глазах. Тошно. Да, Кузя?

— Да, — сказал Кузя. — Вот когда на листочках, когда пишешь на бумажке непонятно что, потом на голос переносишь, когда в крохотной комнатке в наушниках сидишь, вот это я понимаю, вот это сущность. А это всё, — он махнул в сторону зрительного зала, — это всё так...

Настроение моё с каждым днём поганее и поганее. Вроде всё ништяк, бабло на кармане, дядя Фёдор, как обычно, суетится, новый альбом требует, стишки строчит как швейная машинка, а мы забраковываем раз за разом, дядя Фёдор не обижается, говорит, творческий кризис, с кем не бывает.

— Давай прекратим конвейер на заводе, — в конце концов, сказал я. — Мы не работаем на результат, мы работаем для удовольствия. Своего, в первую очередь. Если другим нравится, тоже хорошо.

Мы идём по раскисшей от весенней распутицы дороге в сторону деревни Серово. Дядя Фёдор присмотрел там усопший домик, в баньку хочет переделать, можно и студию забабацать. Энергия так и хлещет из него.

— Юрка, — говорит он. — Не хочешь гастрольной жизни, да и фиг с ней. Здесь я с тобой согласен, шоумены из нас аховые. Да и негоже приличным панкам с каким-нибудь «Ласковым маем» соревноваться. В студии будем писать, я в Свердловске с людьми пошептался, из Японии есть возможность аппаратуру привезти. Нельзя с буратинной темы слезать, это такая жила золотая.

— Погоди-ка, — сказал я. — А это мысль.

— В смысле? — уточнил дядя Фёдор.

— «Масковый лай». Будто мы участвуем в телевизионной передаче «Музыкальный ринг»** и этот лай с говном мешаем.

— Яратам, — сказал дядя Фёдор.

— Что такое яратам?


*«Гражданская оборона»

** Популярная в конце 80-х гг. передача ленинградского телевидения


Не знаю, — сказал дядя Фёдор. — Просто словцо в голову пришло.

— Давай попробуем, — сказал я. — Только без гонки. Договорились?

— По рукам, — сказал дядя Фёдор.


http://mixpromo.net/track/57449404_70020470



«Музыкальный ринг против «Маскового лая» прогремел по всей стране. Дошло до того, что на концерте в Перми козырному Шатунову* какой-то хохмач вместо фанеры «Белых роз» врубил «Арию дырокола-компостера». Педик метался по сцене и рыдал от отчаяния. Жалко, сами не видели, вот оборжались бы.


http://zaycev.net/pages/28628/2862850.shtml


Мы вступали в девяностые. Летов в своём горьком прогнозе оказался абсолютно точен, пошла плясать губерния, попсовики-затейники заселили всю поляну, лады дэнс полезли из всех щелей. «Комики» с Шувакиша заделались солидными пупами, обзавелись музыкальными лавками и начали присваивать нашим альбомам статус «ретро». Дядя Фёдор злился, но ничего не мог сделать, денежный поток истончался, грозя превратиться в ничтожный ручеек.

Был солнечный морозный февральский день. Я шел на репетицию, утром Надька, стесняясь, сказала, что скоро нас будет трое. Мне хотелось петь, в голове неясно бродили совсем иные песни, чем прежние, буратинные. «Пора уже повзрослеть, дядя!» — гордо думал я.

В студийной комнате царил натуральный разгул. Севка и Алик, вдупель пьяные, валялись на диванчике. Дядя Фёдор и незнакомый, пижонисто одетый парень, пили за столом виски.

— Вы чё, пацаны, — сказал я. — Утро ещё.

— По пять капель не желаешь, — сказал пижон. — Для повышения творческого тонуса.

— На работе не пью. А вы, собственно, кто?

— Юрка, не кипятись, — сказал дядя Фёдор. — Хороший чел из столицы к нам добрался. Прошу любить и жаловать — Андрей Разин, главный манагер «Ласкового мая».

— Ёбти, — сказал я. — И чего надо акуле шоу-бизнеса?

— Акуле надо денюжек, — сказал Разин. — Да и вам, кажется, не помешает.

— Концертик решили в Верхотурье слабать, в логове врага?

— Мы только на стадионах выступаем, — лениво сообщил Разин. — В вашем вудстоке пока не построили, высоким начальникам недосуг.

— Ты чего припёрся, мудила, — я начал звереть.

— Спокойно, Юрка, — вмешался дядя Фёдор. — Андрей к нам с деловым предложением.

— Есть такой вариант, — сказал Разин. — Серия совместных концертов. В первом отделении мы, во втором вы нас грязью поливаете. Крутой контраст. Публика попрёт, мамой клянусь. Потом и диск можно выпустить. По баблу договоримся, мы ребята не жадные.

— Тебе ебло сразу разнести, — сказал я. — Или убежишь, не попрощавшись?

Разин молча подтянулся.


* солист группы «Ласковый май»


— А вы чего как воды в рот набрали, — я накинулся на Севку и Алика. — Или вам всё равно?

— Да мы чё, — пробурчали они с пьяной отрешённостью.

— Ты понимаешь, Юрка, — сказал дядя Фёдор. — Надо пробовать новые формы. Жизнь не стоит на месте. Идея кажется поначалу дикой, но если вдуматься, рациональное зерно в ней есть.

— Вдуматься, — сказал я. — Зерно есть. Идите вы на хуй, дорогие друзья! Ищите себе другого певуна!

И вышел на свежий морозный воздух...


ВМЕСТО ЭПИТАФИИ


https://youtu.be/bjoXDh-MjdQ


Жора умер. Сашбаш умер. Цой умер. Свин умер. Майк умер. Курёхин умер. Крупский умер. Янка умерла. Егор умер.*

Это только первые имена, которые приходят из памяти. А сколько живых и выцветших.

Конечно, не всё так плохо. Есть ещё люди. В Питере — Шклярский, в Москве — Гарыныч**, в Екатеринбурге — Шахрин. Бутусов есть, Кипелов, Григорян, Кинчев. Кинчев в маразм впал, но это у него всегда присутствовало. БГ не унывает, в свою дудочку дудит. Шевчук струну рвёт, «Агата» иногда всплывает, «Аукцыон» не окончательно загнулся. Вот ещё хороший падонаг — Шнур, на всех с прибором положил, мне нравится. Есть ещё люди, кто дома, кто за бугром ошивается.

Слышал по телеку, что Макар канадское гражданство попросил. Понимаю, обидно человеку, в Англии Маккартни сэром назначили, памятник при жизни поставили. А у нас каждый пэздэл вслед орёт: «Сбитый лётчик!». Обидно, чем наш Макаревич хуже ихнего Маккартни, тот сопля, и этот сопля.

Я живу там же, где родился — посёлок городского типа Верхотурье Свердловской области. Заброшенные церкви, река, тайга, дыра. С семьдесят шестого года, когда я первый раз взял в руки гитару, в нашем городке мало что изменилось. Очереди за хеком больше нет и девки страшнее стали. Или я мудее. В девяностые открыли казино, прямо в здании дэка, постреливали, бывало, стёкла по пьяни били. Потом казино закрыли.

Алик восемь лет назад свалил в Крым, помещичает в Бахчисарае. Фрукты присылает сушёные, вино своё. Фрукты говно, а вино хорошее.

Севка директор нашего дэка, а я при нём худрук, мы давно помирились. Десять кружков народной самодеятельности, пять хорового пения, пять анального блеяния. Мы с Севкой ржём, но лямку тянем, деньги-то нужны. Зато много читаем, сейчас столько хороших книг издаётся. В баньку ходим по субботам, после рыбалки, водяру хлещем, почище, чем в молодые годы, есть ещё порох в пороховницах. Раза два в год даём в своём же дэка концерт — народ кайфует, и стар, и млад.

Иногда пацаны-молокососы заходят, просят на наших инструментах поиграть. Мы разрешаем. Чем чёрт не шутит — «где ж та молодая шпана, что сметёт нас с лица земли».

Когда вся наша панк-фолк-рок-шоу-история закончилась, дядя Фёдор метнулся в Тюмень, с нефтяниками заарканился. После ареста Ходорковского его тоже накрыли, то ли в теме был, то ли под горячую руку подвернулся, у дяди Фёдора характер о-го-го какой мерзкий. Но наш бывший манагер сумел следаков наебать, дуриком-инвалидом прикинулся, на поруки вышел, и со всей семьей в Южную Америку сбежал. Денег, видно, немеряно заплатил. Говорят, в Боливии благоденствует, а сосед у него по хате престарелый дедушка Мюллер из гестапо.

Прошлой зимой нацболы*** дядю Фёдора почётным гражданином города провозгласили, его портрет прямо напротив управы повесили. Менты хотели снять, им нацболы шишку как натёрли. Менты покряхтели, но стерпели. Нацболы у нас сила.

Зима. Темно. Мороз. Жена в соседней комнате смотрит какую-то муть по «ящику». Я ложусь на свой любимый диванчик, включаю DVD, закрываю глазки и слушаю музыку. Музыку, которая у нас так никогда и не получалась.


https://youtu.be/3DTk81y8zj4


*Г.Ордановский, А.Башлачев, В.Цой, А.Панов, М.Науменко, С.Курёхин, А.Крупнов, Я.Дягилева, Е.Летов

** И.Сукачев

***партия национал-большевиков























util