Badge blog-user
Блог
Blog author
Роман Воликов

Тень правителей

15 Апреля 2016, 18:45

Тень правителей

Статистика Постов 82
Перейти в профиль
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ДО



1

Сон был рваный. Бесформенный, гадкий, липкий. Не цветной и не чёрно-белый, скорей, фиолетовый, со странными тенями единственных постоянных персонажей этого сна, всадников в чалмах с бронзовыми лицами, с копьями наперевес, которые смотрели и прицеливались сквозь него.

У него не хватало слов высказать ненависть и презрение к этому сну. Он снился иногда, без всякой очевидной логики, приходил без спроса в часы торжества и минуты горечи, и в беспросветную мглу мудовых рыданий очередного трюка, и в прозрачности морского прибоя, когда пляж огораживали по периметру, и только птицам разрешалось беззаботно пролететь над его неподвижным телом.

Он был ненавистен и сладок, божественный и дьявольский сон, он заканчивался словами и ритмом, то и другое затвердевало в памяти, навсегда, не оставляя сомнений — вот оно, его истинное предназначение.

В первый раз, когда сон выплеснул из него эти: «На ковре-вертолёте...», он испуганно принялся записывать, сокращая слова и отмечая дурацкими каракулями музыкальный ритм. Больше не записывал никогда. Он знал, мозг сохранит каждую буковку в его стихах, каждую ноту. Это жило вне его воли.

Рокера он нашёл в Свердловске. Мефодьича, который всё больше впадал в младенческую старость, с маниакальной настойчивостью тянуло на уральскую прародину.

— Надо окунуться в гущу народной жизни. А то завшивели! — говорил этот прожжённый циник, и вся камарилья безропотно отваливала с ним на кудыкины горы. «Пойду под образами кумекать! — Мефодьич запирался на неделю в бревенчатом доме. — И смотри, генерал, водки мне не разбавлять. Научились старика обманывать!» — он хмуро окидывал недобрым взглядом начальника охраны.

Было невыносимо скучно в загородной губернаторской резиденции. Стальевич, руководитель администрации, целыми днями пропадал с дебилоидом, вождём российских коммунистов. Тот, вдохновлённый успехами на недавних выборах, продавался неохотно, капризничал, временами выдумывал вовсе фантастические требования. Стальевич мучительно, медленно и упорно лепил из него своего. Приходил только на ужин, недовольно отмахивался от расспросов и, поев, сразу уходил в номер смотреть телевизор. Больше разговаривать было не с кем.

— Давайте я включусь, — ему не нравились методы Стальевича, переполненные намёками и полутенями, неспешные эмигрантские ленинские «два шага назад, один шаг вперёд».

— Нет, друг мой. В команде должно быть чёткое функциональное разделение, — шеф посмотрел на него уставшими глазами. — Ты за молодежную политику отвечаешь, вот и пошукай, чем тут провинциальная поросль разговляется.

— В городе есть костёл? — спросил он нукера.

— Найдём, — сказал нукер. — Какие ещё будут указания?

— Послезавтра проведём католическое богослужение. Или что-то вроде того. Изучи досконально ритуал и подготовь своих гвардейцев.

— Сколько человек участвует? — лицо нукера было бесстрастным, только в уголках губ чуть заметно играла улыбка. Его всегда восхищали эти жутковатые спектакли.

— Пять-шесть твоих ребят. Один звукотехник, включать органную музыку. Для меня подготовьте зашторенную исповедальную. Исповедоваться будет вот этот, — он написал на листке фамилию. — И не перепугайте его по дороге.

Да, рокер ему понравился. В табачном дыме ночного клуба он возвышался неприступным идолом над сборищем полоумных девиц и ищущих приключения парней. Он показался вполне подходящим для его замысла.

— Проверьте на всякий случай, не наркоман ли, — сказал он нукеру.

— Что я должен отвечать? — голос рокера был спокойным.

— Ничего, — он хотел сказать «сын мой», но передумал. — Ты должен слушать.

Он впервые читал собственные стихи вслух. В высоте купола костела звучал орган.

— Хорошие стихи, — сказал рокер. — Это ваши?

— Это неважно. Вот наброски музыки, — он просунул в окошко исповедальной блокнот. — Доведёшь до ума. Тебе помогут выпустить диск. Ну, и с промоушеном и всем прочим.

— Спасибо. И всё-таки кто автор? — в голосе рокера мелькнула незамысловатая наглость.

— Авторство поставишь своё.

— Но...

— Что?!

— Но это нечестно...

— Рассуждать изволь перед женой. Всё! Аудиенция окончена, — он хлопнул в ладоши. — Отвезите его домой. Я дам знать, когда будут следующие стихи...



2

— Давай поженимся! — вдруг сказала Юлька. Они сидели на берегу мелкой речушки Нары, разомлевшие после сытного родительского обеда. Они спали вместе уже почти год, то есть спали, собственно говоря, иногда, когда он разгонял соседей по комнате в общежитии и Юлька ранним утром украдкой пробиралась мимо дремавшей вахтерши.

Как два воробышка сидели рядом на лекциях и потом, взявшись за руки, гуляли по Москве. Ему было хорошо, весело и беззаботно. Юлька была ненавязчивая, почти не ревновала, когда он посматривал на других девчонок. Заканчивался четвертый курс, возвращаться домой в Нальчик не хотелось, ехать по распределению в иную Тмутаракань не хотелось совсем. Он отгонял от себя мрачные мысли о будущем, как назойливых мух.

Впоследствии он вспоминал это время так. «Именно студентом истфака я придумал свой первый слоган. Всё — хуйня, кроме пчёл! Но если глубоко задуматься и внимательно прочитать трактат Мишеля Монтеня „Баллада о пчёлах“, то понимаешь, что и пчёлы тоже хуйня. Согласитесь, точно отображает настроения предперестроечной жизни».

— Давай поженимся! — повторила Юлька.

После выпитого вина очень хотелось спать.

— Куда жениться?! — сказал он. — Ни кола, ни двора. Ни работы человеческой, учителями, что ли, в школу пойдём?

— Родители не против, чтобы мы жили у нас, — сказала Юлька. — В общем, я сказала, что мы женимся.

«Как это было давно, как это было недавно». Идиотская песенка, слащавая сентиментальность советских времен. Но привязчивая. Он пощёлкал по микрофону:

— Уважаемые господа! Александр Стальевич заболел, поэтому сегодняшнюю пресс-конференцию проведу я, его первый заместитель...

В советских песнях была душевность, сказал какой-то фигляр по телевизору. «Бесхребетность в них была, ссали сказать правду, вот и погружались в пучину душевных переживаний». Он вспомнил злобный пасквиль, прочитанный в студенчестве в самиздатовском журнале:

" - Что Вы думаете о Мандельштаме? — спросил Сталин.

Телефонная трубка молчала.

— Что Вы думаете о Осипе Эмильевиче Мандельштаме? — повторил Сталин.

Трубка молчала.

— Он же ваш друг, Борис Леонидович, — с нескрываемым презрением сказал Сталин.

И не дав ответить, продолжил: — Ваши друзья из Парижа, Ромен Роллан и прочие очень волнуются, что вы не приедете на антифашистский конгресс. Я не вижу причин, чтобы Вы, товарищ Пастернак, не ехали. Вам, большим писателям, полезно порассуждать друг с другом о добре и зле.

— Спасибо, товарищ Сталин!.."

«В моих стихах, во всяком случае, больше точности, — подумал он. — На тебе как на войне. Беру портфель, иду домой...» За полчаса до пресс-конференции он позвонил рокеру. Тот спал. Его всегда забавляло, как видеокамеры, установленные в квартире рокера, выхватывают его мимику.

— Просыпайся! — голос, искорёженный специальным устройством, звучал надменным металлом. — Прямо сейчас выйди во двор. Там стоит катафалк. Подойди к нему и жди.

Реакции рокера всегда были молниеносные. Это его тоже забавляло.

— В прошлой жизни вы, наверное, работали директором уездного цирка. Обожаете дешёвые трюки, — рокер натянул джинсы. — Умыться хотя бы можно.

Он смотрел в монитор на катафалк и ждал. В кабинет осторожно заглянул нукер:

— Журналюги в сборе!

— Сообщи, что через пять минут начнём.

Рокер подошёл к катафалку. Дверца приоткрылась и рука в перчатке выбросила чёрный платок. Рокер стоял неподвижно.

— Чингачгук хренов! — он развеселился.

Дверца катафалка открылась нараспашку, невеста в подвенечном платье с забинтованным лицом торжественно спустилась по приступку и протянула рокеру конверт.

Он выключил монитор.

— Я не обладаю правом давать официальный комментарий действиям правоохранительных органов, произведенным сегодня утром в Новосибирске. Это полностью компетенция министерства внутренних дел. Могу лишь сказать, что арест господина Х произведен в строгом соответствии с законодательством, которое не предполагает никакого специального согласования с президентом страны. Степень виновности любого гражданина нашей страны определяет суд и больше никто ...

«Как это было недавно...» Надо признать, он не ожидал, что жить в одной квартире с родителями жены может быть так комфортно. Юлька была домовитая, точь в точь как её мама, тесть, бывший директор радиозавода, рано вышедший на пенсию по инвалидности, был, конечно, в силу болезни, человек нудный, но зимами пропадал в гараже, а летом на даче, так что его семейная жизнь протекала ровно, мимо рифов бытовых неурядиц. После госов они с Юлькой едва успели вскочить на подножку аспирантуры, пришлось немного понервничать, но всё обошлось благополучно, они потихоньку ковыряли свои кандидатские, Юлька подрабатывала уроками французского, он репетиторствовал, у него даже появилось небольшое брюшко, начальный признак будущего доцента столичного вуза.

Первой задала вопрос миловидная овца из НТВ:

— Известно, что Вы долго работали с господином Х. Именно по этой причине Вы проводите пресс-конференцию?

Вопрос выглядел как вызывающая констатация факта. «Ну-ну! — подумал он. — Посмотрим, как ты завизжишь под Новый Год...» На разгоне этой оппозиционной телевизионной шайки именно 22 декабря настояла Ксюха: «Устроим обломчик их пёздам на рождественских распродажах в Милане. Хочу поржать, как эти гаврики засуетятся».

— Я уже сказал в самом начале, что Александр Стальевич плохо себя чувствует. Что касается моих личных отношений с господином Х, то полностью полагаюсь на мнение правоохранительных органов.

— Как Павлик Морозов?! — овечка не удержалась от сарказма.

— Господа журналисты! Прошу соблюдать регламент, — Ксюха c распорядительского места принялась наводить порядок. — Один человек — один вопрос!

Было ли ему тогда скучно, в этой размеренной жизни в среднегабаритной квартире не в центре, но и не на окраине Москвы, на тихих интеллигентных запевках у костра на даче с обязательным утренним женским лукавством: «Ах, наши мужчины вчера перебрали...», но опохмелиться никто не предлагал? Сейчас он ответил бы, не колеблясь: — Да. Было сытно, мирно и чинно. Но скучно.

А тогда? Жизнь катилась в строго определённое никуда: в пятьдесят профессор, в шестьдесят внуки, в семьдесят готовится к смерти. Он помнил совершенно чётко: думать ему не хотелось ни о чём.

Вопрос прозвучал как выстрел в упор. Его задал итальянец, почётный борец за права человека ещё со времен гонений на диссидентов:

— Арест господина Х следует расценивать как начало «охоты на ведьм»?

— Извините, господа! — Ксюха улыбнулась с хладнокровием змеи. — Время пресс-конференции закончилось. Вы можете оставить свои вопросы на официальном сайте администрации президента.



3

— Как вы относитесь к рекламе, mon сher ami?

Его научный руководитель Леонид Борисович, не знавший толком ни одного языка, любил щегольнуть иностранными словечками.

— Реклама — двигатель прогресса, — он усмехнулся. — И ещё опиум капиталистического общества.

— Опиум — это религия, — философически заметил Леонид Борисович. — И вообще, сейчас в моде антисоветизм. Ты слышал об указе про банки?

— Слышал краем уха. С трудом представляю банки в нашей советской действительности. Из сберкассы в воротилы бизнеса подадимся?

— Откуда столько пессимизма в здоровом двадцати трёхлетнем парне? — Леонид Борисович помешал ложечкой сахар в чашке. — Амigo! Счастливого капиталистического будущего нам не избежать. Надо просто оказаться в первых рядах.

Он уже позабыл об этом разговоре в институтской столовке, когда однажды вечером ему позвонил Леонид Борисович:

— comment etes-vous, citoyen baccalaureat? Семейная идиллия не осточертела?

Леонид Борисович к своим тридцати успел сменить трёх жен.

Он покосился на читавшую Набокова жену.

— Что-то срочное, Леонид Борисович?

— Более чем! — тот придал голосу таинственность. — Завтра в двенадцать жду тебя на выходе из метро Павелецкая. Встречаемся с чрезвычайно интересными людьми.

— Им нужны специалисты по общечеловеческим вопросам,— сказал Леонид Борисович, едва поздоровавшись. — То есть такие как мы.

Они стояли на площади Павелецкого вокзала, средь гвалта встречающих и провожающих, и посреди этого человеческого потока его научный руководитель отчаянно жестикулировал, захлебываясь словами: «Им нужны люди, способные нести всякую чушь, но приятную уху чиновника. Это одна сторона медали. Другая — они хотят покупать власть, подкупать народ, всех без разбору, белых и чёрных, красных и зелёных, праведников и чёрта в ступе, точнее, не покупать и не подкупать, с деньгами-то у них пока туго, а обещать молочные реки и кисейные берега. Сами они ребята косноязычные, технари все, главный у них вообще химик по образованию, но головы золотые. Настругали немного в кооперативе по комсомольской линии, теперь вот банк. Скажу со всем свойственным мне цинизмом: — Я в этих мерзавцев верю!»

«Ему не хватает бороды, — подумал он. — Седой, всклокоченной, истрепанной синайскими ветрами жидкой бородёнки пророка, сорок сороков ведущего свой народ невесть куда. Любопытно, что он думал, когда мучительно выколачивал свои каменные скрижали: «Какую истину ещё сморозить?»

— Стоп! — сказал он себе. — Тормози, аспирант. Ты же не антисемит, ты же нормальный. Что ты знаешь о Моисее, дитя недослушанных лекций и наспех прочитанных книг?

Один создал миф, другие разукрасили его правдой и ложью, и вдохновенные идеологи бороздят океанские просторы на комфортабельных лайнерах, пока труженики моря устало латают свои дырявые судёнышки. Вечный исторический вопрос: верят ли создатели мифа в своё исчадие?

— Что ты молчишь? — сердито спросил Леонид Борисович.

— Простите, задумался о предтече мифа.

Леонид Борисович едва не воспарил над привокзальной площадью: — А ещё ноешь, что у нас не получится. Страна скончавшегося в муках социализма требует благовоний и телесных услад. Пойдёмте, caballero, в банк.

Банк был какой-то хлипкий. Впоследствии на месте этого здания Х построил небоскреб, на высоченном шпиле которого гордо реял флаг с надписью: хлебный склад № 12. Отец одного из ближайших сподвижников Х руководил центральным московским зерновым трестом, с его барского плеча юным капиталистам была выделена часть амбарного помещения. Пахло клейковиной, но народ шустро бегал по коридорам, разговаривая на птичьем банковском языке.

Голос у Х был тихий и вкрадчивый. И ещё спокойный. Спокойствие в любой ситуации и олимпийская солидность были его неоспоримые качества. Которые покоряли. Именно так, покоряли. И он, и Леонид Борисович сразу почувствовали почти женскую влюбленность к этому человеку. Господи, сколько же сил он потратил потом, чтобы вырваться из этой магии. Окучивая в разных операциях тупоголовых чиновников, он придумал целую легенду для ответа на неизбежный вопрос: — В чём сила Х?

— Он — химик! — говорил он, многозначительно чокаясь рюмкой отборного рома. — Есть люди и есть химики. Люди отличаются эмоциями, ненавидят и влюбляются, мечтают о потерянных иллюзиях и стремятся создать новые. А химики раскладывают окружающий мир на элементы таблицы Менделеева и сводят их вновь, исходя исключительно из собственной целесообразности.

Легенда была убедительная, но насколько правдивая? В конечном счёте, все его попытки анализа приводили к неизбежному выводу: чтобы избавиться от чар Х, его надо убить.

— Только не смотри в глаза, когда будете брать, — сказал он главному эмвэдэшному оперу, когда инструктировал перед арестом. Опер, прошедший половину горячих точек на земном шаре, всячески сдерживался, но явно был готов обдристаться. — У него глаза удава, намеренного сожрать кролика.

— Итак, я предлагаю вам создать в банке подразделение пиар, — Михаил Борисович завершил недолгую речь, улыбнулся, снял очки и вопросительно посмотрел.

— Неплохо было бы поучиться, набраться зарубежного опыта. В Англии, например, или в Америке, — сказал Леонид Борисович.

Х снова улыбнулся: «Заграница нам не поможет. И не потому, что денег жалко на поездку. Просто нам придётся создавать свои правила игры, без всякой теоретической базы. Вы меня понимаете?»

— Как бы да! — неуверенно произнёс Леонид Борисович.

Х засмеялся: «Для начала неплохо. Новой эпохе — новый язык. Хорошо словцо — как бы. Придаёт многозначительность каждому экономическому термину и одновременно развязывает руки. Ещё что-нибудь из этой серии, уважаемый доктор».

— Кандидат. Кандидат исторических наук, — сказал Леонид Борисович. — Ну, например, типа. Типа мы решим, типа мы уверены.

— Типа да, — сказал Михаил Борисович. — Подходит. Типа. И ещё что-нибудь, скабрезное, но в меру, чтобы можно было произнести при женщинах. Для трилоквиума. Так, если я не ошибаюсь, называлась основа знаний в античном мире?

— Говно вопрос, — сказал он.

— Как?

— Типа, если у вас есть проблемы, мы как бы решим. Говно — вопрос!

— Блестяще! — сказал Х. — До чего приятно иметь дело с интеллигентными людьми.

«А ведь у него замашки не миллиардера и не олигарха, — подумал он. — И даже не генерального секретаря компартии. Минимум, китайский император — живое воплощение божества...»







4

Нельзя сказать, что Юлька отрицательно отнеслась к его уходу из аспирантуры. Просто всё её женское ego противилось этой новой, неведомой жизни, так внезапно ворвавшейся в их среднегабаритную квартиру.

— Ты становишься другим, — сказала она за ужином в кооперативном ресторанчике, недавно открывшемся у стен Кремля. — Хорошо, что не чужим, — она снова изучила меню. — Про вино стоимостью 500 у.е. я читала только в литературе, обличающей пороки капиталистического общества. Пойло, должно быть, страшное.

— Так себе! — сказал он. — Владелец этого ресторана — клиент банка — иногда устраивает презентации. Честно говоря, мне больше нравится виски.

— Скользкие сволочи, — Юлька потрогала вилкой дымящегося краба. — Я чувствую себя персонажем Джулии Робертс из «Pretty Woman». Слушай, а мы не превратимся в зажравшихся буржуа, чванливых и не понимающих чаяний народа?

Он расхохотался: «Не думал, что у меня жена — тургеневская девушка. С каких пор тебя волнуют нужды народа?»

— Да ладно тебе! Поумничать нельзя. Так, когда мы едем в Испанию? — она повела плечами как танцовщица фламенко.

Сегодня они отмечали четыре месяца его работы в банке. И первый серьёзный успех. Весь город был увешан рекламными щитами, предлагающими покупать акции банка. Автором идеи раздробить название заведения на множество мелких кусочков был Х, идеологом Леонид Борисович, исполнителем он. В общем, трилоквиум заработал.

— У населения полно денег под подушкой. Сбербанку никто не верит, — уверенно произнёс Михаил Борисович. — Плюс традиционное славянское желание засунуть голову в омут. Всё-таки страна с приличным средним образованием, все что-нибудь да слышали о рантье. А тут мы — деньги приносят деньги, вот что выбирает молодое поколение.

Леонид Борисович оказался на удивление способным переговорщиком. В мгновенье ока он посетил городские службы, отвечающие за фасады зданий, фонарные столбы и перекрытия мостов. Стоимость размещения рекламы оказалась в результате смехотворной, в том числе и потому, что никаких расценок не существовало. Особенно чудодейственным образом конвертики, извлекаемые Леонидом Борисовичем из внутреннего кармана пиджака, действовали на сотрудников телевидения. Суперпопулярные молодежные ведущие млели от счастья, получая стодолларовую купюру, и восторженно декламировали написанные им тексты.

Он отчасти подменял Леонида Борисовича на переговорах, но в основном был по художественной части. Писал зазывающие мульки, продумывал географию размещения рекламных щитов. Юльке он как-то показал макет: розовощекий красногвардеец в буденовке протягивал указующий перст: — А ты уже отнёс деньги в банк?

— Н-н-да! — сказала Юлька. — Сальвадор Дали переворачивается в гробу.

— Зато доходчиво, — ответил он. — Гегемону не надо лишний раз извилины напрягать. Твой Дали, между прочим, тоже не чурался китча.

Юлька бредила Дали. Откуда в этой среднестатистической московской девочке с филологическим уклоном было столько неподдельной страсти к живописи далёкого сумасшедшего испанца, он честно не понимал. Видимо, что-то из области фрейдистских комплексов, думал он, вечно дремлющая склонность к разврату. Хотя в постели вроде всё нормально, даже очень хорошо. Он полистал, как и все на первом курсе, «Толкование сновидений», решил, что блевотина и читать не стал, благо, Фрейд в программу не входил.

— Через две недели, — сказал он. — Сначала в Барселону, два дня валяемся на пляже. А потом — в Фигерас.

На утреннем совещании трилоквиума решили подлить масла в огонь.

— Завтра объявляем о завершении продажи акций, — сообщил Леонид Борисович. — Итак, очереди стоят на хлебный склад, а тут вообще дурдом начнётся.

— Брокеры подготовлены? — спросил Х.

— Да. Три посреднических конторы, — доложил он. — Им уже передано пятнадцать процентов акций банка. У всех контор один владелец.

— Кто таков? — спросил Х.

— Некто Михаил Фридман. Фарцовщик со стажем и спекулянт театральными билетами. Несколько раз ходил под уголовным делом, но выкрутился.

— Ну, с такой биографией и с такой фамилией он нас не подведёт, — Михаил Борисович протёр очки. — Леонид Борисович, лично контролируете, чтобы не перегибали палку на перепродажах. А то отлучу выкреста от церкви. В конечном счёте, мы все хотим жить в цивилизованной стране. — Х задумчиво посмотрел на присутствующих.

— Фридмана привести? — спросил Леонид Борисович.

— Не надо, — сказал Михаил Борисович. — В нашем раскладе я белый и пушистый. Кстати, как там дело с кандидатом на пост начальника службы безопасности банка?

— Я пообщался с несколькими кэгэбешниками. Генералы, конечно, но бараньё. Чуть печень не посадил. — Леонид Борисович потёр бок. — Обещают партийные деньги заводить.

— Ясно, — сказал Х. — Партийных денег нам не надо. Раз талдычат не про своё, значит, не при делах. Есть другие кандидатуры?

— У родителей моей жены дальний родственник служит в охране Мефодьича, — сказал он. — Полковник, из честных солдафонов, мечтает о большем. Как-то по пьяни жаловался, что у Мефодьича его не ценят.

— А вот это уже любопытно, — сказал Х. — Вообще, к окружению Мефодьича надо подбираться. Все эти союзные структуры во главе Горбачевым не жильцы, поверьте моему чутью. Приглашайте родственника в субботу ко мне на дачу.

Из Барселоны выехали, когда стемнело. Водитель такси, совсем не похожий на каталонца, белобрысый, с зачем-то выкрашенными красной охрой висками, всю дорогу молча жевал резинку. «Во как! — подумал он. — Испания — прибежище анархистов всех мастей. Это кто-то из приспешников Берии сказал. Наверное. Надо запомнить, вдруг пригодится».

Юлька спала на заднем сидении. Дома, в Нальчике, горы были величественные, грозные, но навсегда слились в его памяти в одно слово: шашлык. И ещё поход. Он вечно стирал ноги в этих походах в горы, то с родителями, то всем классом со школьным физкультурником во главе. Наверное, в этих лазаниях по горам он, в общем-то, книжный мальчик, так рано научился ругаться матом. Он вспомнил вылезшие на лоб глаза отца, обнаружившего в дневнике шестиклассника напротив двойки по геометрии чётко выведенное: «На хуй, на хуй! Кричали пьяные пионэры!» Отец, пожалуй, был единственным человеком, вполне разделявшим его непреклонное желание уехать после окончания школы в Москву. «Слишком он нервный и слишком тонкий, — сказал он матери, — чтобы среди кавказцев жить. Ему в Россию надо, а лучше ещё дальше». Мать посмотрела по сторонам: «Ты чего, отец?!» Они как раз выбирали дыню на базаре.

— Да ладно! — сказал отец. — Сейчас уже другие времена.

Машина остановилась на смотровой площадке.

— Сейчас, конечно, темно, — на плохом английском сказал водитель. — А днём шикарный вид на город. Вы завтра приезжайте, взгляните.

Он посмотрел на мерцающие внизу огоньки.

— Здесь высоко? — спросил он.

— Чуть больше двух километров, — сказал водитель. — Вполне достаточно, чтобы улететь на встречу с богом.

— Или с дьяволом, — сказал он.

— Вы верующий? — водитель попытался спрятать от ветра сигарету в ладони.

— Я гностик, — сказал он.

— Это печально, — сказал водитель. — А я атеист, — и выбросил сигарету в пропасть.

— Как достали эти китайцы. Или японцы. — Юлька устало плюхнулась на скамейку возле музея. — Бедные мои ноженьки. Дай кока-колу, а!

Всю экскурсию по дому Дали они никак не могли оторваться от группы азиатов, беспрестанно щёлкавших фотокамерами и восторженно цокавших на своем языке.

— Здесь хорошо побродить без посетителей, — сказала Юлька. — Но всё равно — кайф, — она торжественно подняла банку с кока-колой. — Я — в доме Дали.

— Всё для тебя, любимая, — сказал он. — Согласись, ради этого стоило уйти из аспирантуры.

— Ещё скажи: «Любой каприз за ваши деньги!» — Юлька сделала милую гримаску. — Дарю фразу для твоего банковского новояза. Ты, кстати, обратил внимание на эти два портрета Галы?

— Так много её портретов, — уклончиво ответил он.

— Ну что ты?! Первый — у самого входа в дом. На нём цветущая молодая женщина с яркими глазами. А второй — на выходе: истощённая старуха с безумным взглядом.

— Да-да! Конечно, заметил.

— Ты знаешь, — сказал Юлька, — мне кажется, Дали не был никакой сумасшедший. Он просто всю жизнь разыгрывал спектакль, а она влюбилась в него по уши и верила во всё это свято. В результате, свихнулась. Тяжелая судьба у русских женщин. — Юлька задумалась о чём-то своём.

— Теперь уже никто не разберёт, — сказал он. — Осталась только легенда.

Ночью он тихонько разбудил Юльку: — Не спится. Пойду, посижу на берегу моря.

— Только недолго, — промурлыкала Юлька. — А то обижусь.

От гостиницы до дома Дали было два шага. Он долго стучался в массивную дверь, пока открыл сонный привратник.

— Por favor! Пожалуйста, пустите, — он протянул две купюры по пять тысяч песет. — Take the money. Мне очень нужно войти. Bitte, всего на несколько минут. Я не вор, честное слово!

Привратник молча смотрел на него.

«Немой, сука, что ли?» — подумал он.

Из-за спины охранника выглянула женщина, запахнутая в чёрную шаль и потому похожая на опереточную дуэнью.

— Музей закрыт до утра, — сказала она. — Приходите завтра.

В мозге с бешеной скоростью прокручивались знакомые фразы из разных языков.

— Por favor! Я вас умоляю. Мне очень важно посмотреть на портреты Галы в одиночестве. Я готов заплатить любые деньги. Por favor! Я только взгляну и всё.

— Хорошо, — сказала дуэнья. — У вас полчаса, и ни секунды больше. Пропусти его.

В темноте зала глаза Галы казались закрытыми свинцовыми тучами. Безумие таилось где-то в недоступной глубине, разворачиваясь непостижимыми цветами радуги.

«DEUS — HOMMO ....» - он оторопело тряхнул головой.

Женщина, запахнутая в чёрную шаль, осторожно тронула его за плечо: «Пойдёмте со мной».

Они вышли на пляж. Метрах в трёх от воды торчал трухлявый остов давно сгнившей лодки.

— Хозяин любил приходить сюда по ночам, — сказала женщина. — Сидел в лодке и смотрел в темноту. На заре сталкивал лодку в воду и отправлялся рыбачить. Я один раз поплыла вместе с ним. Он не рыбачил, он просто спал под палящим солнцем.

— Si, si, signora! I understand, — пробормотал он.

В небе отчётливо проявлялось лицо истерзанной, одряхлевшей, безумной Юльки...



5

Стальевич позвонил минут через тридцать после окончания пресс-конференции.

«Совсем рассвирепел! — подумал он. — Ни здрасьте, ни почему отключены мои телефоны, ни где моя охрана...»

Стальевич сказал просто, без всякого намёка на эмоции: — В чём дело?

Он вспомнил, как на переговорах в чеченских горах Стальевич первым делом невозмутимо сообщил: «Здравствуйте, господа повстанцы!» Бородатые аскеры, увешанные оружием, посмотрели на него как на инопланетянина.

— Именно, здравствуйте! — повторил Стальевич. — Потому что, если бы я захотел сказать до свидания, вас уже не было бы в живых.

— Тебе приказали? — вдруг с надеждой в голосе спросил Стальевич.

Он собрал в кулак всё самообладание: «Господи, неужели мне удастся его обмануть?!»

— Это решение карлика.

Молчание Стальевича показалось ему бесконечным.

— Жаль. Значит, это твоё решение.

Он потрогал лежавшие на столе листки со стихами. «Моряк, моряк, почему ты не спишь?..» Имя рокера гремело по всей стране. Недавно он прочитал его интервью, насыщенное рассказами о творческих муках. «Ну не дурак ли?! — развеселился он. — Ксюху, что ли, за него замуж выдать. Вот она устроит ему сковородку. Чёрт, она же за Андреем Петровичем замужем. „Вино и гашиш, с тобой Париж...“ Ладно, проехали. Будем считать, что Ксюха это платоническая муза».

Ксюху к нему притащил Леонид Борисович. «Потрясная блондинка! — рекомендовал он. — И главное, безотказная. Поработает у тебя помощницей, а дальше сам посмотришь». Ксюха обучалась журналистике в университете, числилась в мелкой подмосковной газетенке, в каком кабаке её подцепил Леонид Борисович, тот сам точно не помнил. Девица в самом деле была бесшабашная. В первый же рабочий день она вошла в кабинет с грамотно отрепетированной фразой: «Шеф, доброе утро! Чай, кофе, меня?..»

В банке тогда были нервные дни. Только что провалился августовский путч, Мефодьич триумфально стал президентом страны, вскоре сменившей название на прежнее, дореволюционное, но отныне республиканское. Премьером был назначен никому до того неведомый внук детского писателя, правительство представляло собой странный кавардак из убеленных сединами советских производственников и недавних младших научных сотрудников, горячих как большевики в семнадцатом году.

— Кончилось то славное время, когда за три копейки можно было въехать в рай, — посетовал Леонид Борисович. — Молодые орлы мигом поднимут расценки до мировых стандартов.

— Будем платить, — сказал Х. — Это неизбежная цена за наши просчёты. Мы же не хотим оказаться банком, не пережившим смены общественно-экономических формаций. И вообще думайте, господа. В данный момент все средства хороши.

Подходов к новой власти не было практически никаких. Силантьев, тот его дальний родственник по линии жены, принятый в банк начальником службы безопасности, конечно, знакомил с людьми из Белого Дома, но всё это были не те кадры.

— Ты понимаешь, ситуацией в стране реально управляют пять, максимум десять человек. И они не всегда занимают ключевые посты. Во всяком случае, для публики, — он оправдывался перед Юлькой за постоянно плохое настроение. — Дружить надо именно с этими людьми. А с ними, зараза, как раз пока и не получается.

— Может быть, стоит остановиться, — сказала Юлька. — У нас ведь хватает денег. Можно вообще не работать.

— Можно, — сказал он. — А чего тогда делать? Путешествовать по миру как американские пенсионеры?

— Не самый плохой вариант, — сказала Юлька. — Кстати, ты не против ребенка?

— Ты что, беременна? — спросил он.

— Нет. Но мне уже двадцать пять. Как бы не оказалось поздно.

— Подожди немного, ласточка. Успеем!

«А ведь на её месте действительно лучше остановиться...» — подумал он.

Проклятые те дни! За неимением подходов Х составил перечень особо важных персон и распределил между членами команды. «Думайте, господа, думайте. Нам нужен прорыв!»

Так что появление Ксюхи в обойме было весьма вовремя.

— Краса моя! — сказал он. — Для тебя есть ответственное задание.

Ксюха вытерла салфеткой губы и села в кресло.

— С кем мне опять надо переспать?

— В данном случае всё сложнее, — сказал он. — Ты выходишь замуж.

— Неожиданно! — сказала Ксюха. — Жениха я увижу на свадьбе?

— Жениха зовут Андрей Петрович. Заместитель министра финансов. Чрезвычайно нужный нам человек.

— Старый хрыч?! От жены придётся отбивать? — уточнила Ксюха.

— Напротив. Молодой человек двадцати шести лет. Холостяк. Не пьёт, не курит. Будет дарить тебе цветы и называть тёщу мамой, если ты захочешь, конечно.

— Короче, полный мудак! — констатировала Ксюха. — Для начала пусть купит мне шубу и кольцо с бриллиантом.

— Для начала ты попадёшь в аварию, — сказал он.

План был прост. Люди Силантьева проследили рабочий график замминистра. Обычно около восьми вечера он покидал здание на Ильинке, машину вёл сам. На съезде к набережной была удобная площадка, где такси с Ксюхой удачно подрезало его «вольво», так что Андрею Петровичу не оставалось ничего другого, как прямиком въехать в правую переднюю дверь. Водитель такси, бывший сотрудник «девятки», бог за рулем, как назвал его Силантьев, гарантировал Ксюхе скромные повреждения тазобедренного сустава и вывих руки. Для вящего ужаса в первые секунды после аварии салон такси будет забрызган кровью из двух флаконов с пульверизатором. Основная задача Ксюхи: в ходе истерики сообщить замминистра свою фамилию и домашний телефон. Ну, а дальше как в сказке: благородный рыцарь навещает потерпевшую в больнице, влюбляется и вот уже Дюймовочка примеряет свадебное платье. Наряд милиции, «Скорая помощь» и врачи в «Склифе», естественно, подготовлены.

— Технические подробности, с вашего позволения, опускаю, — сказал он.

— Действительно, как в сказке, — недовольно произнёс Леонид Борисович. — В жизни так не бывает.

— А откуда такая уверенность, что у него нет постоянной женщины? — спросил Х.

— Прослушка за месяц показала, что, не считая рабочих разговоров, чаще всего звонит маме. Женщинам ни одного звонка, — сказал начальник службы безопасности.

— Может, он импотент? — сказал Леонид Борисович.

— Вряд ли, — сказал Х. — Чихвостит свое министерство железной метлой. По сути, сегодня он главный распорядитель бюджета страны.

— Ах, это сладкое слово бюджет, — в иронии Леонида Борисовича соприкоснулись сентиментальность и горечь. — Эти индийские оружейные контракты, которые нам регулярно подбрасывал ныне поверженный премьер Павлов. Старый добрый Советский Союз, дураково поле, огороженное хуями.

— Алюминиевыми огурцами, — сказал Михаил Борисович. — Мемуарами займётесь на пенсии, Леонид Борисович. Будем пробовать. Меняем одну битую Ксюху на весь небитый бюджет.

«Возьми папироску, выпей винца...» Быль оказалась любопытнее сказки. Андрей Петрович лично сопроводил Ксюху в больницу и ежедневно навещал с роскошными букетами цветов, проводя вечера напролёт у койки Дульсинеи, восторженно слушая её воркование и подкармливая бананами. Ответственный врач не преминул сделать свой маленький «гешефт», застращав Андрея Петровича последствиями аварии, и теперь замминистра мучил сослуживцев требованием находить из-под земли супердефицитные заморские лекарства.

— Так бывает, — неуклюже извинился Леонид Борисович за свой скепсис. — На работе зверь, дома сущий агнец. Где-то даже жалко мужика.

— Очень смешно! — сказал он. — Пора переходить ко второй стадии.

Вторая стадия вызвала ожесточённые споры. Достигнутый успех казался таким хрупким, что малейшее неверное движение грозило полным крахом. Собственно, вопрос был банальный: отправить Ксюху сразу после больницы на санаторное лечение за счёт и вместе с Андреем Петровичем или ещё некоторое время продолжить конфетно-букетные отношения. Мнение Ксюхи, что пора бы делом заняться и вообще она соскучилась по мужской ласке, учитывалось, но всерьёз не принималось.

— Как бы за не счёл за шалаву, — сказал Х. — Он финансист, а у финансистов интуиция хорошо развита. На блядях, как известно, не женятся.

— Вы уверены в этом? — с некоторым сомнением произнёс Леонид Борисович.

Всё решил случай. Или обстоятельства. «Все мы жертвы, нет не жертвы, рабы, нет не рабы... — думал он, сидя на институтском банкете в честь защиты Юлькиной диссертации. — Мы просто часть обстоятельств, которые незримо пронизывают нас причинно-следственными связями, и только глупцы могут удивляться фатальности наступивших событий».

Юлька сидела рядом, пьяненькая, розовощекая, довольная состоявшейся жизнью.

— Ну, не грусти! — шепнула она ему в ухо. — У тебя всё получился!

— Всё замечательно, любимая! — он поцеловал Юльку. — Я просто немного устал.

Ему показалось, что он покачивается на ветке, а внизу копошится муравейник из странных существ, не вполне осознающих своё место под солнцем, и среди них Юлька, очумело мечтающая о тихой и скромной норке для них двоих.

Х собрал команду на внеплановую летучку.

— Плохие новости, — сказал он. — Ольга Казимировна ничего не может сделать. Я только что от неё.

Милая старушка, начальник казначейского управления, Ольга Казимировна, беззаветно похоронившая себя в балбесе сыне, для которого в банке придумали футурологическую должность — директор по развитию, была их самым ценным кадром в минфине.

— Наши друзья — местечковые евреи, — именно так Михаил Борисович называл владельцев главного конкурирующего банка, — представили на конкурс государственных гарантий на закупку продовольствия и сельскохозяйственных химикатов заведомо фантазийные условия. Мы там близко не валяемся. Но кто же в нашей стране разбирается в ценообразовании на западном рынке. Местечковые вопят как резанные, что согласовали условия с поставщиками и рвутся на подпись документов к Андрею Петровичу. Ольге Казимировне нужно две недели, чтобы аргументировано разметать их реваншистские планы. Плюс — временной фактор — посевная не за горами.

— Так что время против нас, — подытожил Х. — Отсюда две задачи. Первая: на этот срок убрать Андрея Петровича из министерства. Вторая: по возвращению он должен подписать госгарантии в нашу пользу.

— Das ist fantastisch! — Леонид Борисович выразил общее мнение.

— Я понимаю, — сказал Х. — На кону миллиард долларов бюджетных денег. Так что, либо пан, либо пропал!

Ксюха не звонила из санатория четверо суток. Он нервно пощёлкивал пальцами по японским водяным часам, подаренным Юлькой на день рождения и стоявшим на рабочем столе. Перевербовка была исключена, в этом он не сомневался. Не таков мастак, этот Андрей Петрович. Да и Ксюха, маловероятно, чтобы откровенничала с ним. Хотя...

В её безудержном мессалинстве было нечто мистическое, почти религиозное, будто она отдавалась не мужчинам, а чему-то иному... Чему? Посоветоваться было не с кем, он чрезвычайно аккуратно, от царя Гороха, завёл на эту тему разговор с женой. Поводом послужила наконец переведённая на русский «Сексуальная революция» Вильгельма Райха.

Сначала Юлька напряглась, в глазах со скоростью света мелькнули неясные подозрения про любовницу, но, как-никак, Кен Кизи и прочая компания битников были темой её диссертации, и она увлеклась разговором.

— Сексуальное раскрепощение в шестидесятые неспроста началось в пуританских странах: Англии, Голландии, Соединенных Штатах. Традиционно это объясняется протестом против буржуазного мышления, но я убеждена — это поверхностная причина. Генезис человеческой психики стабилен и цикличен. Брак, семья, воспитание детей, уважение предков и патриотических ценностей не более чем дань конкретно существующим социальным условиям. Меняются социальные условия, соответственно меняется и мораль. Глубинная причина лежит в постижении своей связи с высшим началом, а секс, как ничто другое, объединяет людей для движения в этом направлении. Древнегреческие мистерии, увидев их, мы наверняка назвали бы порнографическими оргиями.

Он подзадорил жену: — В древней Греции видеосъемок не было. А описания настолько метафоричны, что понимай, как хочешь.

Юлька полемично махнула рукой: — Я о другом. Было, не было. Не в этом дело. Либидо никто не отменил. Проще говоря, чем сильнее общественный зажим, тем острее проявляются эротические реальности. Римские первосвященники загоняли сексуальность под пол, в пост нельзя, аборт нельзя, целибат нарушил — на костёр, а в средневековой Европе по ночам в церквях такое творилось, я изучала в «Ленинке» фотографии некоторых сохранившихся фресок, «Камасутра» отдыхает, — Юлька вдруг засмущалась и виновато посмотрела на него.

— Ну, это же в научных целях, — успокаивающе сказал он. — Хорошо, я понимаю мужчин. Они вечно страдают херней, ищут универсальный Дух, шарахаются вокруг да около метафизических принципов. А женщины? Природная стыдливость, стремление к моногамии? Вряд ли они добровольно шли во все эти групповухи? Получается, их как овечек тащили на заклание.

— Женщина ищет в мужчине бога, — сказала Юлька. — А у бога может быть множество лиц. У каждой своя дорога: у кого-то через сердце, у кого-то через голову, а у кого-то и через....

— Хороша дорога! — подумал он. — Политая спермой и усыпанная рваными презервативами. Интересно, что сам бог думает по этому поводу?

— Наконец-то! — сказал он, услышав Ксюхин голос. — Ты там живая?

— Он с меня четыре дня не слезал, — ответила Ксюха. — Не мужик, а конь с яйцами. Наверное, у него женщины сто лет не было. Еле выпроводила в бассейн.

— Ты — чудо! Я приеду в субботу. Представишь меня как троюродного брата. Человек должен быть мягче воска.

— Я постараюсь! — с пионерским задором сказала Ксюха.



6



«Он летит ночной порой, лунный светом освещённый.

Чёрно-крылый воробей, гордый хищник разъярённый»

Он никогда не анализировал собственные стихи. В том, что они гениальны, он не сомневался, успех рокера был наглядным тому подтверждением. Рокера не так часто показывали по телевизору, телевидение было вынуждено прежде всего потакать вкусам быдла, но то, что он видел, вызывало искреннее уважение. Рокер пел его песни совсем не так, как, наверное, спел бы он сам, если бы обладал необходимыми музыкальными способностями. Рокер невероятным, непостижимым образом доводил заложенную в тексте трагичность до предела, за предел, точно в ту бездну, которую он сам понимал и видел, но всё же не мог выразить полностью. Так что место за ширмой, которое он силу обстоятельств занял в свердловском костеле, оказалось самым верным.

Он дожидался рейс в Лондон в ВИП-зале Шереметьево, когда к нему подошел вежливый офицер в штатском и попросил последовать за ним.

«Кому-то понадобился», — лениво подумал он.

За восемь лет работы в банке его жизнь вошла в строго определенную иерархию. Он третий человек в банке и первый по рекламе и связям. Трилоквиум теперь собирался не слишком часто, банк разросся до размеров добротного советского министерства, аппарат наполнился множеством людей, толковых и не очень, необходимое условие антуража, говорил Леонид Борисович, он тоже приосанился, перестал бросаться дешёвыми иностранными словечками, им и не надо было часто встречаться, они научились решать рабочие вопросы с полуслова, в минутном телефонном разговоре.

Х по прежнему сидел на вершине пирамиды, но если раньше было обманчивое ощущение, что достаточно протянуть руку и с тобой поздороваются, то теперь эта прозрачная стена стала непреложным законом, сомневаться в котором не имели права ни еретики, ни тем более верные.

— Мне кажется, вам скучно, — сказал Стальевич. Они пьют виски в уютном зальчике правительственной зоны аэропорта. До этой встречи они не были знакомы, формально выражаясь, потому что, конечно, он не мог не знать главу администрации президента. Разумеется, и Стальевич прекрасно был осведомлен, кто он.

— Завтра в Женеве дают экстравагантный французский балет, — сказал Стальевич. — На музыку Моцарта и «Квин», этакий микст, допускаю, что любопытное действо. Не хотите посмотреть? А потом мой самолет доставит вас в Лондон.

— Почему вы решили, что я люблю балет, — спросил он.

— Мне кажется, — сказал Стальевич. — Вы любите всё, выходящее из ряда вон.

Когда Юлька защитила докторскую диссертацию, он предложил купить её институт. Жена сделала вид, что шутка смешная. Так они жили последние годы, каждый делал вид, что понимает вторую половинку, но норка неумолимо развалилась, наверное, и не было на самом деле этой норки вовсе. Юлька в конечном счёте успокоилась на странной прихоти — куклах ручной работы, создав музей-мастерскую, там работали такие же странные люди, в основном женщины разных возрастов, но с одинаково устремленным в себя взглядом. О ребенке она не говорила.

Пожалуй, следовало бы завести любовницу, это было не зазорно и, пожалуй, даже престижно. Но тяги к двойной жизни, уверткам при внезапных телефонных звонках и вранью, ведущему только к вспышкам ревности, не было совершенно. Кроме того, рядом оставалась Ксюха. Ксюха роскошно вышла замуж за Андрея Петровича, он бессменно хороводил государственным бюджетом, через полгода после свадьбы Ксюха категорично заявила, что не намерена сидеть в золотой клетке, Андрей Петрович, потея и смущаясь, попросил его взять жену на работу.

— Она толковая, — сказал замминистра. — Иногда вспыльчивая, но умеет себя окорачивать.

Разговор происходил в холле гостиницы «Балчуг», голая Ксюха ждала его в номере четырьмя этажами выше, Андрея Петровича — очередное совещание в министерстве.

— Я на самом деле почти её не знаю, — сказал он. — Хоть мы и дальние родственники. Боюсь, по банку пойдут неприятные разговоры.

— Это личная просьба, — веско сказал Андрей Петрович.

— Мне кажется, вам скучно, — вновь повторил Стальевич. — Вы достигли в банке потолка, выше прыгнуть не удастся.

Они прогуливаются по берегу Женевского озера. Нет никого, даже охраны.

— Вы знаете, чем очень богатые люди отличаются от просто богатых?

«У него сократовская манера задавать вопросы, подсказывая направление ответа, подумал он. — Впрочем, Сократа не слишком волновал ответ. В любом случае, это твой ответ».

— Очень богатые люди абсолютно религиозны и абсолютно бескорыстны, — у Стальевича умные, проницательные глаза. — Да простят мне мировые религии использование этих терминов. Они свято и беззаветно верят только в деньги. Поэтому для них не имеет значения количество миллионов и физические возможности потратить, их невозможно запугать, купить или обмануть, они всегда один на один со своим божеством. Ваш Х тому классический пример. Ему не нужны мелкие шалости в виде коллекционирования неприступных женщин, яхт, самолетов и дворцов, чем грешит уважаемый Леонид Борисович. Он примерный семьянин, скуден в быту, трудолюбив до безобразия, ему и власть, строго говоря, противна, но, увы, деньги и политическая борьба это сиамские близнецы.

— Поэтому я для него всегда останусь чужим? — сказал он.

— Не только вы, — сказал Стальевич. — Для него чужие — все, функциональный элемент в служении деньгам. Сегодня вы, завтра кто-нибудь другой. Нет никаких прошлых заслуг, нет благодарности, есть только безошибочное понимание способностей человека и его потолка. Когда потолок достигнут, морская пена смывает очертания на песке, простите за поэтическое сравнение.

— Вы полагаете, что мои достижения в бизнесе ничтожны? — он улыбается и бросает камешек в воду.

— Напротив, — Стальевич равнодушен. — Ваша виртуозность в пиаре выше всяких похвал. Но в этом и заключается причина вашего скорого падения в глазах Х. Ожидаемый аукцион по распродаже нефтяных активов страны, с целью подготовки которого вы летите в Лондон, создаст в стране олигархов. Явление почти забытое, возможно, даже никогда не существовавшее у нас. Х потребуются люди совершенно иного типа — скорей, чиновники, способные удерживать этот огромный механизм в более-менее удобоваримом виде. Станет не до полёта мысли, ordnung, порядочность и прозрачность превыше всего, вам станет окончательно скучно, вы станете не нужны.

— Это предложение? — спросил он.

— Есть участники мифа, — сказал Стальевич. — Например, Зевс. Или ваш Михаил Борисович с его амбициями китайского императора. А есть безвестные главконы, савлы, иуды, те, кто этот миф создают. Я предлагаю перейти в их отряд.





7

— Обзвони клоунов, — приказал он Ксюхе. — В пять собираемся у меня.

В назначенный час прибыли все: коммунистический вождь в строгом костюме от Валентино индивидуального пошива, брыкливый вольфович «Чичолина», братья яблочники, стареющая джапаниза, курчавый борисок, недавно застуканный с несовершеннолетними, о чём подконтрольные средства массовой информации снисходительно умолчали, а неподконтрольные были подвергнуты негласной обструкции. Не хватало лишь пересхилтон, чумачедчей дочурки покойного питерского градоначальника, она находилась на внедрении к странным пассажирам, полюбившим собираться и горлопанить на Болотной площади в Москве, с его меткого замечания газеты окрестили пассажиров «внесистемной оппозицией». Ксюхина тезка была молода и разбалована, она мечтала быть королевой бала, не снимая кокошника, он сразу уловил это её жгучее стремление и направил в гущу народной жизни. Игра была коварная — почти не скрывалось, что девулька на боевом вылете и каждый пытался перевербовать её на свой лад. Пересхилтон визжала от восторга.

— Власть меняется, — как обычно громко сказал «Чичолина». — Стальевич в знак протеста подал прошение об отставке. А кто вместо него? Рыжий? Опять мракобесие?

— Рыжий это плохо, — грустно сказал коммунистический вождь. — Он меня не любит. Мы с ним политические враги.

Он рассмеялся: — Да ну! Давно ль? В семнадцатом штурвал «Авроры» не поделили? Всё значительно серьёзнее. Слушайте меня внимательно.

Борисок, джапаниза и братья яблочники умно промолчали.

Все они уже настолько давно стали родными, своими, миф, придуманный для каждого, пережитый каждым и воспринимаемый теперь как самая настоящая реальность, позволял не выбирать слова и не стесняться в выражениях, порой, ему даже казалось, что им нравится, когда он опускает их с высоты публичного положения и напоминает, что они всего лишь клоуны в этом грандиозном цирке. «Ничто человеческое нам не чуждо», — оправдывал в таких случаях себя и всех остальных «Чичолина».

— Господи, как ты можешь этим заниматься?! — поначалу Юлька пыталась сопротивляться, когда он рассказывал ей о технологиях изготовления политических лидеров. — Это даже не работа ассенизатора, это просто какое-то разгребание говна динозавров.

— Иначе нельзя, — сказал он. — Никто не смог придумать ничего лучше старых римских принципов «разделяй и властвуй» и «хлеба и зрелищ». Жизнь стала динамичнее, чем две тысячи лет назад, население поголовно грамотное, постоянно требуются новые инъекции лжи или правды, как хочешь можно называть, в политике это, собственно, одно и то же. Ты же историк, должна понимать.

— Я понимаю, что страна дебилов, — сказала Юлька. — Но не до такой же степени.

— До такой, — сказал он. — К сожаленью.

— Ты можешь мне всё это не рассказывать, — попросила Юлька.

— Не могу, — сказал он. — Мне нужен первый слушатель, как писателю нужен первый читатель. По твоим реакциям, я смогу понимать, где ошибаюсь. Мне не к кому больше обратиться.

— Хорошо, — устало согласилась Юлька. — Но хотя бы не каждый день.

— Я знал, что Х готовит переворот, — важно сообщил «Чичолина». — Мои люди информировали меня. Я собирался обратиться с предостережением к президенту, просто хотел ещё раз проверить факты.

— Разумеется, — насмешливо произнёс он. — Семь раз отмерь...

— Что с ним будет? — спросила джапаниза. — Его убьют?

— Будет суд, — сказал он. — Самый гуманный в мире.

— Какова линия нашего поведения? — уточнил коммунистический вождь. — Товарищ изменил Родине? Чей он шпион, американский или южнокорейский? Может быть, скрытый украинский бандеровец?

— Глупо и грубо, — сказал он. — Слишком напоминает тридцать седьмой год. Поэтому обычная неуплата налогов в необычных, почти космических размерах.

— За это преступление в России можно посадить каждого второго, — недовольно вставил борисок.

— Это большое преимущество нашей страны, — сказал он. — Другой такой нет.

Он нырял в Юлькины глаза как в омут, в прозрачности её горьких и предсказуемых реакций он обретал хладнокровие, необходимое для действий. Как интересно, подумал он. Моя жена увлечена изготовлением кукол из тряпок, а я из живых людей. Первая семейная традиция.

— В интересах революции мы пойдём на абордаж, — сказал он.

— Что это? — спросил «Чичолина».

— Это песня, — сказал он.







8

— Если на завтрашнем аукционе всё пройдет удачно, мы станем миллиардерами, — Леонид Борисович говорит шепотом, хотя в банковском коридоре они одни, да и кого им бояться в собственном банке. — За триста лимонов купить актив стоимостью пять ярдов денег американского народа, как минимум, пять, если сидеть сложа ручки у нефтяной трубы и ни хрена не делать. Господи, вот это шанс.

— Сделка века, — сказал он. — И на обломках самовластья напишут наши имена...

— Ты понимаешь, что это переход в стратосферу, — шепчет Леонид Борисович. — Для самих, для детей, для внуков. Туда, где всегда светит солнце, где тебе безразлично какая котировка, курс, индекс Доу-Джонса и прочая поебень. Поеду в Данилов монастырь, скуплю все свечи и поставлю за удачу!

— Не спалите обитель божью, — сказал он вдогонку.

Он заглянул в приёмную Х. По приёмной радостно гарцевал Андрей Петрович.

— Свободен? — спросил он у помощницы Лидии.

— Это невероятно! — ответила та невпопад. — Все носятся как сумасшедшие с завтрашним аукционом, а он, как ни в чём не бывало, изучает баланс омского отделения банка. Самый, блин, злободневный вопрос. Великий человек!

— Доложи! — сказал он. — Мне надо с ним поговорить.

— Я когда-нибудь увижу ваше лицо? — сказал рокер.

Они сидят в припаркованных рядом автомобилях, окна затонированы, они разговаривают по телефону.

— Нет, — говорит он. — Ты попросил о встрече. Для чего?

— Для того чтобы увидеть ваше лицо, — сказал рокер. — Я так больше не могу. Я пою ваши песни, я ни разу вас не видел, я не знаю, кто вы.

— Успокойся, — говорит он. — Это твои песни. Ты легко исправляешь текст, который тебе передают от меня.

— Иногда, — сказал рокер. — Чтобы слова лучше накладывались на музыку.

— Я не в обиде, — говорит он. — Это нормально. Ты слишком увлекаешься кокаином. Я думаю, что проблема в этом.

— Нет, — сказал Х. — Я знал, что ты придёшь ко мне с этим разговором. У меня было время подумать. Я говорю — нет.

— Жаль, — сказал он. — Я надеялся, что мы в одной команде.

— Нет, — повторил Х. — Команда это басни для дурачков. Ты работал за достойное вознаграждение и удовольствия ради, потому что обман является составной частью твоей натуры. Ты без этого не можешь. Не уверен, понимаешь ли ты это, но твое место всегда за ширмой. Так что желание получить долю в нефтяном месторождении, которое, я надеюсь, завтра будет приобретено, есть желание для тебя противоестественное, авантюристы и не ждут стульчика в раю. Или ты устал?

— Вы не боитесь получить в моем лице противника? — сказал он.

— Нет, не боюсь, — сказал Х. — Если бы ты мог быть моим противником, ты был бы на моём месте.

— Как хорошо, что ты ушёл из банка, — сказала Юлька. — Пора выбираться из этой трясины. Ты стал уже почти таким же как Х — людей не видишь, одни лишь элементы таблицы Менделеева.

— Всё наладится, — сказал он. — Пора начинать новую жизнь.

— Давай уедем, — сказала Юлька. — Куда-нибудь к чёрту на рога. Будем жить без телевизора, ничего не знать, не слышать, не видеть.

— А что делать? — спросил он.

— Гулять по берегу океана, дышать морским воздухом, читать книги, смотреть на закат, — сказала Юлька. — Мы найдём, чем заниматься.

— Месяц, полгода, — сказал он. — А что потом?

— Что-нибудь придумаем, — сказала Юлька. — Нельзя же всё время воровать и обманывать несчастных аборигенов.

«Нельзя, — подумал он. — Но если очень хочется, то можно».

Вечером заявился Леонид Борисович.

— Ты спятил?! — сказал он. — Жизнь только начинается.

— Не ожидал, что ко мне пришлют парламентёра, — сказал он.

— Да причём здесь парламентёры, — разозлился Леонид Борисович. — Мне будет трудно без тебя, почти невыносимо. Что за блажь с этой долей в пакете акций месторождения? Я не узнаю тебя.

— Я заслужил, — упрямо повторил он.

— Придумайте непробиваемый аргумент, чтобы расстаться с Х, — сказал Стальевич. — Х — слишком важный слон в этой шахматной партии, чтобы просто переманить доверенного сотрудника. Воспримет как личное оскорбление, и правильно, кстати, сделает.

— Но мне вы нужнее, чем ему,- добавил Стальевич.

— Не хотите, чтобы слон когда-нибудь стал королем, — сказал он.

— У меня сложное отношение к олигархам, — сказал Стальевич. — Я сам из чиновников, потомственных — далёкий пращур при Иване III начинал дьячком в Разбойном приказе, так и прошли из поколения в поколение в государевых кафтанах через эпохи и режимы. Так что нуворишей, пожалуй, я не должен любить по определению. Но я с собой борюсь. Не побоюсь показаться пафосным, но я намерен жить здесь, на среднерусской равнине. Новые русские такая же составная часть общества, как и все остальные, с ними надо учиться работать.

— Я беременна, — сказала Ксюха. — Не могу сказать, от кого точно — от тебя, от Андрея Петровича или ещё от кого.

— Будешь делать аборт? — спросил он таким тоном, будто речь шла о совсем посторонней ему женщине.

— Нет, — сказала Ксюха. — Хочу, чтобы родился мальчик. Представляешь, сколько генов он в себя вобрал.

— Что с тобой сталось? — сказал Леонид Борисович. — Это безумие — выпрыгивать из упряжки на финишной прямой.

— Может быть, я больше не хочу бежать в упряжке, — сказал он.

— Вот как, — сказал Леонид Борисович. — «Гордо реет буревестник...» Жаль. Я думал, что ты прагматик.

— Нам досталось тяжёлое наследство, — сказал Стальевич. — Огромная ленивая страна, где никто не хочет и не умеет работать. Разобраться, почему произошло этническое фиаско — занятие, безусловно, любопытное, но это дело учёных мужей. Мы же практики, нам бы на мине не подорваться. Я недавно прочитал, что самый яркий философ двадцатого века Витгенштейн отказался изучать Аристотеля. Сознательно. Он полагал, вопрос, насколько обосновано, что философия умерла, следовательно, у трупа ничему нельзя научиться.

— Не готов с вами согласиться, — сказал он. — Любой авангард строится, если внимательно посмотреть, на классических канонах. Например, Led Zeppelin или Deep Purple это средневековая католическая музыка, в новых ритмах, само собой. А русская панк-музыка — голимый деревенский хоровод.

— Я — не гуру, чтобы со мной соглашаться, — сказал Стальевич. — Тем более, верить мне. Ясно одно, с точки зрения общественной формации мы имеем ноль. Или нуль, если хотите. Общество предельно разбалансировано, хуже, чем советский «Запорожец». Предстоит каторжная работа по выстраиванию сословий, разделению интересов, формированию внятных ценностей, кнутом и пряником, как водится, постоянно предлагая сладкие морковки, чтобы прикрыть сгнившие помидоры. Без плана, во многом действуя исходя из складывающихся обстоятельств. Плана, увы, нет, и наивно полагать, что нам кто-нибудь его подарит. Работа на десятилетия, ни я, ни вы до первых впечатляющих результатов вряд ли доживём.

— Зачем? — спросил он.

— Затем, — сказал Стальевич. — Что для умного человека это более увлекательное занятие, чем просто спиздить денег и парить жопу на Мальдивских островах всю оставшуюся жизнь.



9

Примерно за год до миллениума Стальевич позвал его на рыбалку.

— Странно, — подумал он. — Стальевич терпеть не может отдыха на природе, не охотник, не рыбак. Тем более что зима.

— Старший сын бредит морской ловлей, — сказал Стальевич. — Марлины, баракуды, начитался Хемингуэя. Я ему обещал подарок после первой институтской сессии. Полетим на Тринидад, место тихое, вдали от туристических маршрутов. Возьми жену, для всех это семейная вылазка на пикничок. Нам же надо поговорить так, чтобы исключить даже ничтожную вероятность прослушивания.

— Мефодьич оказался мудрее, чем можно было предположить, — Стальевич разминает ногой тяжёлый как глина морской песок. Два мулата варят на костре похлебку из только что выловленного омара. — Он намерен уйти на пенсию.

— Когда? — спросил он.

— Официально объявят в канун нового тысячелетия, — Стальевич смотрит на растущие рядом пальму и сосну. — Интересно, как они здесь уживаются?

— Кто? — не понял он.

— Тропическая пальма и европейская сосна. Думаю, что его убедила дочь. Образ впавшего в маразм Брежнева крепко сидит в памяти.

— Прецедент, — сказал он. — Раньше с этого поста только выносили, в прямом и переносном смысле.

— Решение, в целом, верное, — сказал Стальевич. — Старику пора уходить. Слишком он из того, советского времени. Так что вопрос не в этом, вопрос — кто его сменит.

— И кто же? — спросил он.

— Вот в этом, как раз, и заключается фокус. Мефодьич не назвал преемника. Может, хитрит, а, может, в самом деле, не знает, кому передать власть.

— В окружении впечатляющих фигур нет, — сказал он. — Берёза, конечно, прёт как бульдозер, но из него президент, как из меня Папа Римский. А что Таня?

— Таню устроит любой, кто даст гарантии неприкосновенности, — сказал Стальевич. — Больше её ничего не интересует. Сдаётся мне, мой друг, что настало время сбросить одним взмахом руки все фигуры с шахматной доски и посмотреть по сторонам. Кстати, всё забываю спросить, как у вас отношения с Х на нынешнем этапе?

— Как поживает Ксюха? — они столкнулись с Леонидом Борисовичем в Белом Доме почти случайно. — Может, вернешь красавицу в alma mater? У нас для неё прорва работы.

— Никак, — сказал он. — Нянчит грудничка, Андрей Петрович витает от счастья.

— Зря ты его турнул из министерства, — сказал Леонид Борисович.

— Вопрос не ко мне, — сказал он. — Ксюха поставила ультиматум. По её мнению, переместиться из министерского кресла в камеру предварительного заключения очень легко. А у неё ребенок. По её же мнению, должность президента нефтяной компании куда более устойчивая.

— Как знать, — сказал Леонид Борисович. — Все под богом ходим. Тебе привет от Х!

«Между прошлым и новым затеряться легко, — подумал он. — Хорошая строчка, надо запомнить».

Идея Стальевича была сырой, но и вся их государственная деятельность тоже была вполне сырой. Картезианской, иногда посмеивалась Юлька, слушая его, движетесь методом проб и ошибок, слава богу, я в этом не участвую. По каким сторонам смотреть?

— Упростим задачку, — сказал Стальевич. — Есть всего две группы, способные к прагматическим действиям. Нарождающиеся олигархи и завидующие им чиновники. Вероятность консолидации каждой из этих групп вокруг одного лидера почти исключена, первые, на уровне подсознания, всё ещё боятся человека в форме, вторые — убоги по своему содержанию. Так что извечная русская беда — Семибоярщина — нам не грозит. Нам бы третье сословие, но его нет, а то, что есть, больше думает о себе, чем о стране. Тем не менее, выбирать надо в зазоре, чтобы человек был чужим среди своих и своим среди чужих.

— Зазор это мы? — усмехнулся он.

— Нет, — сказал Стальевич. — Мы за ширмой. Это наша судьба.

— Я встречалась с Леонидом Борисовичем, — сказала Ксюха. — Закормил меня в японском ресторане так, будто я из голодного Поволжья. Я, что, плохо выгляжу?

— Что предлагал? — спросил он. — Любовь до гробовой доски?

— Типа того, — сказала Ксюха. — Предложил возглавить закрытый бордель в Швейцарии. Сказал, что клиенты только свои, типа, зачем тебе этот совок с Андреем Петровичем, там чистота, горный воздух, дитя в цивилизованной обстановке вырастет. Странные существа мужчины. Искренне убеждены, что женщина должна быть или блядью или домохозяйкой, третьего не дано. Зачем мне бордель в Швейцарии, когда у меня здесь свой зоопарк, куда более привлекательный, — недавно он назначил её пресс-атташе администрации.

— У великих свои причуды, — сказал он.

— Да уж, звездятся со скоростью ветра, — сказала Ксюха. — Я тут смотрела выступление Х по ящику, так умильно рассуждал о несчастных нефтяниках в тундре, аж противно.

— Нужен такой, — помедлив, сказал Стальевич. — Такой никакой. Бесцветный, чтобы между струйками умел. Но умный. И, желательно, здоровый и спортивный, Мефодьич со своим пьянством уже всех задолбал. Что ты думаешь о..., я его ещё в Ленинграде приметил, подлез к питерскому как-то невзначай, неприметно, и также плавно отполз, когда питерский начал из себя Герцена изображать. Разведчик, одним словом.

— Я его почти не знаю, — сказал он. — Но у него же нет никакого управленческого опыта, не справится с нашей махиной.

— А кто справится? — не согласился Стальевич. — Все бездари. Я бы Пиночета пригласил с Леонтьевым, но не поймут, да и я сам себя не пойму. Как говорил Рузвельт, «демократия — не лучший способ управления, но хотя бы понятный». Наелись деспотизма за последние пятьсот лет досыта, хватит.

— По демократию, если не ошибаюсь, это слова Черчилля, — сказал он.

— Неважно, — сказал Стальевич. — В Питере его карликом называли, почти в глаза. Ничего, терпел. Значит, умеет плыть по обстоятельствам.

— Затаённая амбиция как гремучая змея, укусит, не предупреждая.

— А вот это наша работа, — сказал Стальевич. — Колдовать над противоядием. Во всяком случае, этот вариант лучше, чем кто-то из олигархов. Они и так на предельно близкой дистанции к престолу, прорвутся, свалимся в Средневековье. Благое пожелание экономистов — прокормить какое-нибудь московско-тюменское княжество куда проще, чем огромную страну. Да и ненавидят они друг дружку люто.

— Будем давить олигархов? — спросил он.

— Ни в коем случае, — сказал Стальевич. — Сдерживать будем всеми мерами, но не обижать. Без системы сдержек и противовесов карточный домик сразу рухнет. У олигархов есть одно огромное преимущество — они собираются жить здесь. Это, пожалуй, единственное, что внушает оптимизм на сегодняшний день.

Юлька открыла при своем музее крохотный театрик теней. Пятнадцать зрительских кресел, миниатюрная сцена, стены задрапированы тёмным сатином.

— Это не для всех, — пояснила Юлька. — Я даже билеты не продаю. Только для тех, кто устал от аморфности жизни. Ты не поверишь, как-то узнают о театре, запись уже на несколько месяцев вперед, хотя сыграли всего четыре спектакля.

— Любопытство царит в столице. Извини, у меня плохо получается шутить в последнее время.

— Я заметила, — сухо сказала Юлька. — Ты придёшь?

Они сидели рядом, взявшись за руки как два воробышка, как когда-то в юности. Над пологом суматошно носились петрушки, разыгрывая народный вариант «Золотого ключика». Мальвина показалась ему похожей на Ксюху, он едва не расхохотался.

«Кукольник управляет пальцами ног, — прошептала Ксюха. — Уникальная техника».

Петрушки в ужасе задрожали, на задней белой стене проявилась огромная тень Карабаса, попирающая всех остальных.

— Я лечу, — громко сказал Карабас. — Я лечу! А вы — ползёте.

Тени петрушек недоверчиво приподняли головы.

— Я лечу, а вы ползёте. Дураки, вы дураки...



10

Берёзу сокрушили неожиданно легко. Тогда он впервые подумал, что они недооценивают карлика. В целом, он неукоснительно двигался по предложенной им и Стальевичем схеме, коммерческие структуры Берёзы обложили со всех сторон, вышедший на покой Мефодьич в ответ на жалобы сказал общие ободряющие слова, что в переводе означало: «Пошёл на хрен, выкручивайся сам!». Очень вовремя удалось накрыть ракетой Дудаева, вторая чеченская война очевидно превращалась в победоносную. Берёза выглядел раздавленным, он был готов искупать грехи тишайшим губернатором Чукотки или Ямала.

— Финальный разговор проведу сам, — сказал карлик. — Без свидетелей. Так лучше.

— Мы будем рядом, — предложил Стальевич. — На всякий случай.

— Не надо, — сказал карлик. — С этим гавриком мне всё понятно.

«Берёза не гаврик, — подумал он. — „Серый кардинал“, не справившийся с ролью. За это сбрасывают в оркестровую яму, но не растаптывают. Не нравится мне эта интонация».

Он дал команду на всякий случай записывать беседу, не ставя в известность Стальевича.

«Не нравится мне эта интонация», — снова подумал он и посмотрел на часы. Беседуют уже минут пятнадцать. Он нажал на кнопку специального устройства.

— Замочат в сортире, — услышал он голос карлика. — Не своими руками. Руками твоих же друзей «чехов», эти мать родную продадут, лучше меня знаешь. Я протестовал, но меня не слушают.

«Что он несёт, — подумал он. — Бред и блеф. Неужели Берёза купится?»

Голоса Берёзы слышно не было, лишь отдалённый неразборчивый фон.

— Ты можешь мне, конечно, не верить, — сказал карлик. — Хочешь сыграть в русскую рулетку? Флаг в руки, испытывай судьбу. Хочешь знать, почему я тебе это говорю? Я уважаю достойных противников.

— А где гарантия? — наконец он услышал голос Берёзы. — Что меня не замочат в Лондоне. Лондон не на Луне.

— А вот это мои заботы, — сказал карлик. — Если мы договоримся. Я обеспечу неприкосновенность.

— Сможешь их обыграть? — сказал Берёза.

— Я это надолго, — сказал карлик. — А они так, временщики.

«Самоуверенно, — подумал он. — Не догадывается, что мы его прослушиваем? Или это тоже блеф?»

— Лучшая твоя гарантия это схема, — сказал карлик. — В схеме сегодня не хватает яркого оппозиционера, сбежавшего из страны. Будешь жить в Лондоне, вонять как параша, у тебя это хорошо получается. Мы тебя, разумеется, объявим в розыск, будем требовать экстрадиции, но это так, понарошку, для социально озабоченной общественности. Времени на раздумье не даю. Или прямо из моего кабинета отвозят в аэропорт, или живи с револьвером под подушкой. Долго ли протянешь, не знаю.

— А здесь тебе союзники не нужны? — сказал Берёза.

— Нет, — сказал карлик. — Здесь мне нужны слуги.

«Значит, тебе нужен кусок мяса, — подумал он. — Как степному волку, бегущему на зов горизонта. Запах крови будоражит и приятно щекочет нервы. Но те, кто видит впереди, на коже ловят алый отблеск...»

Сухость и горечь и жжение в груди заставляют рвать верёвки прокрустова ложа. Первый всегда подгоняет плёткой время, свита отстаёт, теряется в просторах, задыхается от кашля, он — первый — уже не помнит, кого и как зовут и зачем он был здесь. Так ли уж важно, что за горизонтом опять мираж?

«А ты? — подумал он. — Ты строитель миражей, что когда-нибудь увидишь ты? Ослепительную вспышку, которая не оставит ничего. Печаль перед смертью или радость умиротворения?»

— Должен признать, это был единственно верный ход, — сказал Стальевич. — Оставаясь здесь, Берёза не успокоился бы. Не та порода.

«Умение смириться с поражением — хорошая черта для игроков средней руки», — подумал он.

— Думаешь, что мы ошиблись, — сказал Стальевич.

— Я думаю, что теперь поздно рвать волосы на жопе, — сказал он. — Надо колдовать над противоядием.

— Наше обычное дело, — сказал Стальевич. — Ничего неожиданного.

А если изменилась плоскость, подумал он. Где та грань, когда алхимия превратилась в химию, научную дисциплину, не признающую своеволия. Когда гунны попёрлись с востока на запад, они не знали, куда идут. Они не знали, зачем они идут. И разве это что-нибудь изменило?

Если ему нужен кусок мяса, он его получит. Потому что китайский император рано или поздно захочет владеть всей поднебесной. Потому что рано или поздно они столкнутся лбами. И что с тобой будет, если ты вообще останешься живой? Место Стальевича с призрачным ощущением, что ты за ширмой повелеваешь одной шестой земной суши.

Он вспомнил ночной пляж в Фигерасе, дряхлый остов давно сгнившей лодки, глаза Галы, затянутые свинцовыми тучами, которые всё больше походили на глаза Юльки. Если уж кто-то должен парить в небесах, подумал когда-то сумасшедший испанец Дали, то почему не я? Если кто-то должен превращать миф в реальность, то почему не я, почему кто-то другой. Значит, когда лбы будут разбиты и бороды порваны, когда в разорённой долине наконец запоют птицы, я сяду на осиротевшую гору и тихо скажу: это сделал я — Константин Юрьевич Турков.
util