Badge blog-user
Блог
Blog author
Валерия Демидова

Булочка

14 May 2016, 08:46

Булочка

Статистика Постов 140
Перейти в профиль



1. Москва
Она поехала за счастьем в Москву. Именно в этом проявился, наверное, её отчаянный и решительный характер. Со 116 километра из рабочей окраины и прямо в столицу. Там она получила новый статус, который выражался в одном емком и странном слове «лимита». Хотя странного здесь ничего не было. Просто Соня хотела ухватить от жизни счастливый билетик. Ох, какой же оказался этот билетик. Подземная дорога ужасов показалась бы веселой милой шуткой по сравнению с тем, что выбрала себе наша провинциалка. Она работала маляршей, жила с такими же девками, как сама, в общежитии в комнате на тридцать человек. Вместо дома сплошной вертеп, крики, пьянки, драки. Девки снимали мужиков и тащили в эту злосчастную комнату. Там катали групповики, а всем, не желающим примкнуть к гульбищу, сухо говорили: " Замрите под одеялом«. Но это был ещё не кошмар.
Настоящий ужас начинался с 8 утра, то есть в тот момент, когда Соня заступала на своё рабочее место. Вечный запах краски, от которого щипало в глазах, а в глубине носа возникали болезненные кровавые корки. Руки покрывались ссадинами, порезами, кожа трескалась и из неё сочилась кровь. Бригадир, толстый, пузатый мужик, пахнущий салом и прокисшим пивом, пробовал всех своих работниц в каптерке на мешках с цементом. Кто не соглашался, отправлял на самую низкооплачиваемую работу.
Соня на всю жизнь запомнила запах краски и белил в холодном неотапливаемом помещении. Летом же наоборот приходилось вкалывать на июньском солнцепёке, от которого кружилась голова, кровь хлестала из носа, глаза переставали видеть. За всю эту каторжную, хотя и добровольную работу, Соня получала гроши, которых даже не хватало от получки до аванса.
Рядом жил своей жизнью огромный город, в котором осуществлялась мировая политика, где-то бегали иностранцы с видеокамерами и фотоаппаратами, снимая древности, реликвии и прочие достопримечательности. Соня не видела ничего, кроме стены перед собой, которую надо было мазать и мазать. Она даже иногда просыпалась в холодном поту. Ей снился странный сон: Соня взлетает, но не для того, чтобы как птица подняться ввысь, вздохнуть полной грудью свежий воздух и увидеть прекрасный ковер земли, нет. Какие-то силы поднимают её вверх, в руках кисть и ведро с краской, и вот она начинает грунтовать небо в серо-зеленый цвет, которым окрашены стены коридоров власти. Она плачет, не хочет красить небо, но рука сама водит кистью, привычно и монотонно вверх вниз, вверх вниз. И вот уже нужно закрашивать солнце. Солнце не поддается, сопротивляется, пробивается сквозь краску, но она тычет в него своей кистью. Солнце исчезает, становится холодно, темно, сыро. Тут она просыпается, подушка полна слез. На соседних кроватях безудержно храпят её пьяные «товарки» в обнимку с какими-то узбеками.
Однако самым страшным в этой лимитной жизни был голод. Нет, это был не голод духовный. Соня уже не читала ни книг, ни газет. Она ни разу не ходила в театр. Для пищи духовной нужны силы, а их, увы, не осталось. Да и одеться было не во что. Когда Соня приехала в Москву, она месяца два-три выглядела как типичная провинциалка: старомодные туфли, неказистое платьице, прическа «а-ля 116». Скоро она превратилась не в столичную «чику», а просто в «лимиту». Ей всё время хотелось есть, просто, по животному. Сначала, закрыв глаза, она видела жареную курицу, душистые пельмени в красивой тарелке от немецкого сервиза. Постепенно все эти лакомства исчезали. Она мечтала уже порой о простой городской или, как её раньше называли, «французской» булочке и всего-то за 6 копеек. Смех сказать, но и их порой не оказывалось. И тогда ей оставалось только мечтать. Вот у неё в руках она, с поджаристой корочкой, с хрустящим хлебным ободком наверху, как гребенкой. Девушка отламывает кусочки, кладет их в рот, и они тают, как мармелад. Всё это виделось ей, а в животе начиналось урчание, постепенно перераставшее в острую боль. От голода крутило так, словно она выпила серной кислоты. Она боялась даже посмотреть вниз, ей казалось, что желудка больше нет, а вместо него кровоточащая дыра, через которую видно позвоночник.
Однако так плохо было не всем девкам из общаги. Вон Верка стерва на работе почти не появлялась, а денежки водились, одевалась неплохо, даже очень неплохо. Ей повезло, она родилась красивой, и мужики ходили за ней косяком. Только появится вечером на Калининский, и тут же десятки выгоднейших предложений. Соня тоже пробовала выходить, но её принимали за уборщицу, которая оставила метлу и мусорную корзину за углом. Как-то наша лимитчица увидела группу молодых красивых парней и попыталась тереться около них. Они гавкнули на неё, как злые бульдоги, мол, пошла вон, дворняжка.
Так Соня поняла, что в столице делать нечего. Она не для нее, но что же делать? Девушка долго рыдала около зеркала, ненавидя свою внешность, чуть было не ударив по собственному отражению кулаком. Вдруг ей вспомнилась фраза кого-то из великих, услышанная в восьмом классе: если курицу одеть в платье герцогини, да нацепить бриллиантов, она и впрямь станет герцогиней.
Когда на следующий вечер Верку притащили совершенно пьяную из очередного борделя, Соня помогла ей раздеться и уложила в кровать. Невменяемая всё хихикала, тыкала в Соню пальцем и бормотала: " Мужики, они баловники, ну тебе этого не понять. Ты ж у нас уродина." Из кармана Веркиного платья вывалилась пачка бумажек. Соня подняла и остолбенела: «зеленые» с портретом какого-то иностранца, не Ленина. Дородный господин улыбался и подмигивал Соне с купюры. Соня поняла: её час настал. Лимитчица побежала к коменданту и всё рассказала. Тот взял двух дружинников и пошел посмотреть лично. Милиция долго составляла протокол. Затем появился он, человек из структур, перед которым по стойке смирно застыли милиционеры. Он взял пачку «зеленых» и сунул её в карман, а Соне дал повестку со странным адресом. Милиционеры уволокли Верку, как сказали, в КПЗ для дальнейшего выяснения, а Соня на следующее утро счастливая пошла по указанному адресу. Так она стала внештатным сотрудником при УКГБ СССР. Провинциалка оказалась смышленой и исполнительной. Ей поручали всё новые и новые задания, давали деньги, приодели, сняли однокомнатную хрущевку, на рабфак устроили. Ей казалось, что сам Бог спустился и обнял за плечи. Она чувствовала себя Золушкой на балу у принца. Началась новая жизнь. Счастливый билет выпал из Веркиного вечернего платья.

2. Забулдыжинск

Софья Петровна, дородная женщина бальзаковского возраста, сидела в своем редакционном кабинете. В дверь постучали. " Войдите," строго сказала она глубоким контральто. Напротив висело большое зеркало. Посмотрев в него, она наполнила своё лицо ещё большей серьёзностью. Вошел автор, скромный и стеснительный: " Софья Петровна, а как там с моей статьей? Уже три месяца ведь прошло." " Коленька, вы понимаете, что наш журнал не резиновый, самим штатным сотрудникам в ней места нет, а вы тут... Ну и что ж, что я сама просила вас написать на эту тему, ну был заказ. Так я же не отказываюсь, но сначала надо профессионалов печатать, а уж потом всех остальных." " Софья Петровна, помилуйте, пролепетал автор, разве ж я не профессионал, кандидат наук всё-таки. " " А что мне кандидат, да хоть доктор. У меня тут один доктор из университета, так я его гоняю и тоже не печатаю. Мой журнал, что хочу, то и ворочу. Ну ладно, ладно, у меня к тебе, Коленька, добрые чувства. Вон поищи там в углу в пачке на полу свою статью и дай. "
Пристыженный автор опустился на колени и, вспотев от напряжения, стал рыться в пыльных листках, чихая и краснея. Наконец он вытащил свою статью, изрядно засиженную тараканами. Он обтер листки о свой костюм и передал главному редактору. Софья Петровна сделала вид, что читает, потом отложила с важным видом: " Ладно, ускорю публикацию, только иллюстрации сам подбери." " Да где ж, Софья Петровна, я возьму иллюстрации?" взмолился автор. «А меня это не интересует. Завтра чтоб были, а иначе не обессудь.» заявила хозяйка. «Хорошо,» пробормотал автор и побежал скорее добывать рисунки.
Софья Петровна поглядела на себя в зеркало и как-то по детски улыбнулась: " Вон они как носятся, я ж даже рабфак не закончила, уважают. Тоже мне профессионал, кандидатишка. Я вот с восемью классами образования, а что хочу с ними, то и делаю." И она весело засмеялась. Тут вдруг в глазах Софьи Петровны проскользнула тревога и тенью легла на лицо, широкое, круглое, ну точно на луну набежало облачко. Она вспомнила булочку, ту самую, которой так не хватало в далекой брежневской Москве.
Теперь она в ельцинскую эпоху перемен покупала лучший хлеб в городе, мазала его финским или немецким маслом и покрывала толстым слоем черной икры. Однако сердце щемило и ей захотелось той московской далекой булочки.
Лицо начальницы вдруг исказилось ненавистью: " Ну, смотри у меня, писака, буду я тебя печатать, держи карман шире, интеллигентишка, вот вас всех. " Софья Петровна переломила пополам импортную шариковую ручку, паста брызнула на стол. Это напомнило редактору ведро с опрокинутой краской, за которое у неё вычли из зарплаты последние гроши. Софья Петровна затряслась, решительно подошла к шкафу, вынула бутылку вискаря, налила полный стакан и влила его внутрь, не глотая, а как бы сразу, как заливают бензобак автомобиля. Дородная дама громко выдохнула и как-то сразу успокоилась. На время забылось, что на самом деле она не хозяйка гламурного журнала, что её посадили отмывать деньги и бумагу, да и зарплату в валюте она получает не за издание, а за то, что умело втирается в доверие к губернской бизнес элите и выясняет, откуда и куда идут денежные потоки. На этом бывшая лимитчица собаку съела.
Вдруг Софья Петровна почувствовала на себе теплый и ласковый взгляд. Это на нее глядел с портрета на стене сам президент. Она воскликнула с восторгом: «Отец родной, спасибо тебе за нашу счастливую жизнь. Из говна такую конфетку сделал. Настоящий патриот».
util